Как падающая пушинка, только еще немного тише, я тронулся в направлении огня. При этом продолжал дрожать, но человеческое ухо, слава богу, не ощущает колебаний такой частоты. Дважды останавливался, чтобы уточнить направление и расстояние по вспыхивающему огоньку, и в конце концов остановился меньше чем в десяти футах от него. Я совсем ничего не соображал, иначе никогда бы этого не сделал: шальной луч фонарика – и все, приехали. Но никто фонарика не зажег. Опять загорелся огонек, и я разобрал наконец, что курильщик не стоял под дождем. Он был под брезентом – большим брезентом, накрывавшим что‑то огромное. Пушку, конечно пушку, установленную Каррерасом на юте, а брезент служил двоякой цели – закрывал механизм от дождя и скрывал его от посторонних взглядов с других кораблей, которые могли встретиться в течение дня.

Послышался разговор. Говорил не курильщик, а двое других, спрятавшихся где‑то под брезентом. Это означало, что всего их трое. Трое охранников у одной пушки. Каррерас явно не собирался ею рисковать. Но почему все‑таки трое? Это уж слишком. И тут до меня дошло. Каррерас не просто болтал языком, когда в связи со смертью своего сына говорил о возможности предательства. Он действительно подозревал предательство, но его холодный, логический ум подсказал, что никто из пассажиров и команды «Кампари» не мог быть виновным. Если его сын на самом деле погиб насильственной смертью, виновником ее мог быть только кто‑то из его людей. Предатель, убивший его сына, мог нанести новый удар, мог попытаться нарушить планы. Вот почему охрану несут сразу трое. Так они могли следить друг за другом.

Я повернулся, обошел люк и двинулся к кладовке боцмана. Пошарив в темноте, нашел то, что хотел – тяжелую свайку, и продолжал маршрут со свайкой в одной руке и ножом Макдональда в другой.

В каюте доктора Кэролайна было темно. Я был абсолютно уверен, что шторы были не спущены, но не стал доставать фонарик. Сьюзен говорила, что по палубам рыскают люди Каррераса – игра не стоила свеч. А так как доктор Кэролайн пока еще не был в трюме номер четыре, все шансы были за то, что он находится в другом месте – в своей кровати, связанный по рукам и ногам.

Поднявшись на следующую палубу, побрел к радиорубке. К этому времени пульс и частота дыхания уже почти вошли в норму, дрожь унялась, и я чувствовал, как руки снова обретают силу. Помимо постоянной тупой боли в шее, над которой потрудились ловкий обладатель мешка с песком и Тони Каррерас, я ощущал лишь резкое жжение в левом бедре, где морская вода попала на открытые раны. Без обезболивающего я давно бы уже плясал индейский боевой танец. На одной ноге, разумеется.

В радиорубке было темно. Я приложил ухо к двери, силясь различить малейший шум внутри, и уже, было, потянулся ласковыми пальцами к ручке, когда вдруг меня чуть не хватил разрыв сердца.

Громкий металлический звонок телефона вспорол тишину не более чем в шести дюймах от моего уха, распластанного по двери. Я прямо окоченел и секунд пять никакая жена Лота не могла бы со мной сравниться. Потом я мало‑помалу обмяк и на цыпочках удрал под прикрытие одной из спасательных шлюпок.

Я услышал чье‑то бормотание по телефону, увидел, как зажегся свет в радиорубке, открылась дверь, и из рубки вышел человек. Прежде чем он выключил свет, я успел заметить две вещи: что он достал ключ из правого кармана брюк и что это был тот самый артист с автоматом, который убил Томми Вильсона и срезал очередью нас всех. Если мне предстояло еще этой ночью свести с кем‑нибудь счеты, я много бы отдал, чтобы встретить именно этого друга.