— Встаньте, джентльмены. — Голос королевы звучал строго и вовсе не мелодично, однако и неприятным назвать его было никак нельзя. — И что же это за крайняя срочность, сэр Френсис, которая приводит вас в наше присутствие с большим, нежели обычно, нетерпением?

Приземистая синяя фигура Дрейка выдвинулась на несколько шагов, оказавшись в солнечном свете, от которого светлые волосы и борода приобрели золотистый оттенок.

— Вопрос величайшей важности для вашего величества; я предлагаю вашему вниманию дело настолько вероломное и представляющее такую непосредственную угрозу вашему государству и вашей персоне, что мне хотелось иметь крылья, которые бы еще скорее принесли меня сюда,

С нарочитой неторопливостью королева взяла футлярчик с ароматическим шариком, сделанный из позолоченного серебра, и поднесла его к приплюснутым ноздрям, одновременно не слишком-то терпеливо взирая на стоящую перед ней крепкую фигуру адмирала.

— Чтоб вам сгнить, сэр Френсис! Что это вы вечно летите к нам со всех ног? Что это вы постоянно приносите нам тревожные вести и рассказываете небылицы о заговорах и предательствах? Милорд Беркли, знаете ли вы кого-нибудь более одержимого ненавистью к испанцам?

— …или более достойного в делах наказания, ваше величество, — быстро вмешался лорд Уолсингем.

Елизавета опустила футлярчик и откинулась в кресле.

— Выкладывайте свои сетования, мой дорогой адмирал. Что там могло напугать вас на этот раз? Снова хотите поднять паруса против моего кузена из Испании? — Речь королевы звучала с иронией, но вот заговорил Дрейк, и не прошло полминуты, как насмешливое выражение полностью исчезло с лица ее величества, покрытого мертвенно-бледным слоем косметики.

Она далеко подалась вперед и заговорила с пронзительно резкими интонациями:

— Сэр! Следите за тем, что вы говорите. Если то, что вы сказали, на самом деле не так, то бойтесь нашего гнева!

Дрейк снова опустился на одно колено и, схватив руку королевы, смиренно поцеловал ее.

— Пусть мне веки вечные гнить в Тауэре, если я хоть на йоту преувеличиваю, говоря о подлости короля Филиппа. Это ваше величество может услышать из первых уст, от того, кто явился свидетелем всего, что случилось на борту «Первоцвета». Я привел сюда помощника капитана корабля. — Синие глаза Дрейка горели огнем, когда он поднялся и прямо-таки вытолкнул Генри Уайэтта перед собой.

— Подойдите поближе, молодой человек, — раздраженно приказала королева. — Нет, снова на колено становиться не надо, но ясно и в простых словах опишите нам, что же действительно произошло в гавани Бильбао. И, — прибавила она, бросив колючий взгляд на Дрейка и Феннера, — постарайтесь не искать никакой выгоды в своем рассказе.

Уайэтт вдруг почувствовал какую-то незнакомую сухость в горле, заставившую этого высокого с медным цветом лица молодого человека несколько раз сглотнуть, прежде чем обрести хоть какую-то власть над своим голосом. Сперва от этой пугающей близости к своей королеве у него продолжалось головокружение, и он говорил запинаясь. Только когда Уайэтт приступил к описанию визита коррехидора и необъяснимого отбытия этого голодного джентльмена, так и не закончившего обед, голос его стал глубже и тверже. Королева сместилась на край своего кресла, и ее длинные костлявые пальцы, унизанные кольцами, постепенно напряглись и стали похожи на блестящие когти хищной птицы.

— Сколько же вас было на борту «Первоцвета»? — прервала его Елизавета.

— Двадцать восемь, ваше величество! — Уайэтт покраснел до корней своих темно-рыжих волос.

— А испанцев?

— По нашим подсчетам, человек девяносто семь или что-то около того.