Генри Уайэтт беспокойно пошевелился на своей не имевшей спинки скамье. Как ни странно, от рассказа Эндрю Тарстона ему стало здорово не по себе. Для немцев, французов, испанцев было вполне нормально пытать, сжигать и вешать бедолаг, подозреваемых в причастности к колдовству, но ему такое наказание казалось чем-то таким, что для Англии чуждо — несмотря на тот факт, что это продолжалось уже веками. «Держи язык за зубами, Генри, — молча посоветовал он себе. — Возможно, тут что-то есть, в этой истории, связанной с черной магией».

Только звяканье вертела, приводимого в движение специально обученной крупной собакой, нарушало тишину до того, как эсквайр Эндрю возобновил свой рассказ.

Он понизил голос и уставился на угли, тлеющие в камине.

— Той же самой ночью к леди Эддисон, странное дело привязался кот, которого, предполагала она, подослала к ней матушка Энн. Эта любимая ведьмами тварь предлагала содрать с ее тела всю кожу и мясо. Женщина так разволновалась в своей постели и издавала такие странные звуки, разговаривая с котом и с матушкой Энн, что разбудила свою дочь, госпожу Хендерсон. После этого случая бедная леди почему-то все болела и болела — и так до тех пор, пока около шести месяцев назад не умерла.

Питер Хоптон хмыкнул, подался вперед и выставил перед огнем широкие ладони с короткими пальцами.

— В чем же проявлялась эта ужасная болезнь, ваша честь?

— Сию леди и ее внуков осаждали боли то в одном, то в другом участке тела, причем пораженный участок подрагивал, словно в параличе. Однако они оставались в ясном сознании. То и дело леди Эддисон повторяла слова матушки Энн: «Мадам, я вам пока не причинила никакого зла!»

Спустя некоторое время после кончины леди Эддисон матушка Энн сильно заболела и, болея, покаялась в том, что колдовала, хотя потом эта старая ведьма клялась, что на покаяние ее толкнула слабость рассудка, что ни леди Эддисон, ни ее дочери, госпоже Хендерсон, она никогда не желала ни малейшего зла.

В баре воцарилась мертвая тишина, но в ноздри Уайэтту лезли острые запахи жарящегося лука и псины.

— Когда преподобный доктор Гейдж, священник церкви в Партоне, пошел, чтобы разобраться в этом деле, он застал старуху, ее мужа и дочь за разговором об этом происшествии. Он спросил ее, призналась ли она, на что бабка отвечала: «Ну да, призналась, но это неправда». Это так возмутило доктора Гейджа, что на следующее же утро он отправился к сэру Уильяму Джекмену, главному констеблю графства, и потребовал от него прислать стражников.

Шериф остановился, чтобы сделать долгий глоток эля из кружки, которую красноносый трактирщик постоянно доливал до краев.

— Это было сделано, и матушку Энн с дочерью взяли под стражу, с тем чтобы они могли предстать перед епископом Линкольнским в Бакдене. Их обеих доставили к епископу и тотчас же допросили.

— И что же случилось потом, ваша честь? — спросил поваренок с раскрасневшимся лицом, поджаривающий на вертеле молочного поросенка, покрывающегося золотистой корочкой и приобретающего уже соблазнительно сочный вид.

— Это было ужасно, — вмешался один из лучников. — Я нес вахту в зале суда, когда старую ведьму спросили, сосал ли когда-нибудь коричневый цыпленок ее подбородок и был ли он нормальным цыпленком. — По таверне прошел тихий стон, когда этот простолюдин продолжал: — Она отвечала, что дважды сосал, но с сочельника ни разу. — Лучник начал было осенять себя крестным знамением, как его научили в детстве, но вспомнил, что в нынешние времена на такие папистские знаки смотрят с неодобрением, и его большая загорелая рука после недолгого колебания опустилась.

— Он сосал ее подбородок! — нервно воскликнул один из плотников. — Боже! Это же был совсем ненормальный цыпленок!

Лучник, засунув руку под кожаную куртку, остервенело почесался.