— Мой брат мертв. Теперь за ним последовал отец. И оба ушли из жизни при весьма странных обстоятельствах. Только теперь мне не придется оправдываться, а значит, я докопаюсь до истины, чего бы мне это ни стоило, — продолжил Николя, не принимая во внимание слова кузины. Мару охватила дрожь, поскольку она узнала этот тон Николя, который означал, что он приведен в бешенство. — Я сразу почувствовал, что что-то здесь не так, когда обнаружил наш дом запертым. Наверное, вся семья еще в трауре.

— Шантали оставили свой городской дом гораздо раньше, чем случилась эта трагедия. В последнее время у них не было в нем никакой нужды, — деликатно заметила Франсуаза, помешивая ложечкой чай.

— Почему?

— Для креолов настали тяжелые времена, Николя, — вздохнула она. — Твой отец был гордым человеком. Он не мог публично признаться в том, что уже далеко не так богат, как раньше.

— Что ты имеешь в виду? — Николя смотрел на кузину со все возрастающим недоумением. — Ты что же, хочешь сказать, что Монтань-Шантали разорены?

— Нет! Вовсе нет! Ты меня неправильно понял, Николя. — Франсуаза боялась обидеть кузена, но знала, что то, что она собиралась рассказать, будет малоприятно. — Вскоре после того, как ты уехал, два года подряд урожай сахарного тростника погибал почти полностью. Цены на него упали, когда правительство снизило тарифы на импорт сахара. В результате многие банки разорились, а плантаторы потеряли капитал и недвижимость.

— Бомарэ?.. — еле слышно вымолвил Николя.

— Нет, с ним все в порядке. Он по-прежнему принадлежит твоей семье. — Франсуаза поспешила успокоить его. — Но после этого финансового кризиса многое изменилось. Не многим удалось пережить его и восстановить потерянные капиталы. Теперь все деньги в Новом Орлеане принадлежат американцам.

— Да, я обратил внимание на то, что город стал почти неузнаваем, — заметил Николя, вспомнив богатые особняки в престижном районе, через который они проезжали.

— Изменился не только город, но и образ нашей жизни, даже самый образ мыслей стал иным. Наши традиции, надежды, вера устарели. Теперь эти дикие и корыстные американцы диктуют нам условия. Старшее поколение с большим трудом адаптируется к ним. Ты помнишь Рене Каброля, хозяина Каррефора, что близ Байотетч? — спросила Франсуаза.

— Да. Помнится, мы ездили к нему всей семьей. Я был тогда совсем мальчишкой. Более роскошного дома и плантации я никогда в своей жизни не видел. А что с ним?

— Рене Карболь потерял все. Он не смог пережить утрату Каррефора и покончил с собой. Теперь его семья скромно живет в маленьком домике на Фрэнчмен-стрит. Прекрасная мебель, фамильное серебро, портреты предков и прочие ценности свалены в чулан под лестницей. И поверь мне, Николя, такая участь постигла большинство знакомых тебе людей.

— Что же стало с моей семьей, Франсуаза?

— А ты ничего не слышал о ней за годы своего отсутствия? — уклонилась она от прямого ответа.

Николя пристально посмотрел на нее, и проникновенность его взгляда заставила Франсуазу пожалеть о том, что она задала этот вопрос.

— Время от времени я узнавал новости о них от Денизы, когда бывал проездом в Лондоне. Я знаю, что у меня есть две сводные сестры. Одну зовут Николь, ей около шестнадцати. Другой сейчас должно быть лет восемь-девять.

— Дамарис четырнадцать. Она большая озорница и просто наказание для твоей мачехи. Но ты не упомянул своего младшего брата, Жана-Луи.

— Брата?! — Николя оторопел от неожиданности.

— Да. Ему всего два года, и он не скоро станет наследником Бомарэ.