Заметив на столе хлеб, он отщипнул изрядный кусок и с аппетитом стал есть.

— Здорово проголодался, хотя и обедал, — пояснил он. — Если так пойдет дальше, начну толстеть.

— В нашем роду будто толстяков и не было, — откликнулась на его шутку мать. — Как тебе работа?

— Не знаю, что и сказать. Не разобрался еще. Понимаешь, думал, уже завод, а там кустарник, земля изрытая. А народ такой — хоть ложись, хоть падай.

Екатерина Дмитриевна промолчала, и ему пришлось продолжать.

— Новичков встречают очень уж по-хорошему. Сначала Генка, парнишка такой, лет шестнадцати. Волынит, волынит, аж тоска берет. А потом мне же из-за него и попало. Знаешь, ни разу не видел бригадира-женщину. Вот она и принялась ругать, просто так, для веселья. Говорит, что я бездельник, а попал в передовую бригаду. Похож на бездельника?

Екатерина Дмитриевна спрятала улыбку.

— Другой раз забываешь сделать, что тебя просят. Это с тобой бывает.

Илья уловил в голосе матери оттенок легкой насмешки, но это его не обидело.

— После обеда мы сделали все, что было задано. Генку словно подменили. И все же какой-то осадок от разговора с бригадиром остался. Не понял я ее. Залетела ласточка в окно, когда обедали, Першина шепчет: «Закрутилась ты, как я, горемычная». А через минуту опять смеется. Молодая еще…

— Как ее зовут-то?

— А вот не знаю. Все: Першина да Першина. Мне и в голову не пришло спросить… Завтра мы будем вырубать кусты, несколько бригад сразу. Сегодня бульдозер на корчевку поставили, а он в землю зарылся. Там же болотистое место. Генка говорит, что они ходили туда за брусникой. А дальше сосновый лес стоял. Кусты вырубать обязательно надо: нужна площадка для строительства ТЭЦ. Ух, и завод будет — на десять километров длиной…

Ему хотелось не думать о работе, но, к удивлению своему, он почувствовал, что это невозможно.

— Когда рыли ямы, подошел один тип. С умными глазами, красивый, и в берете, как француз. Вдруг ни с того ни с сего рассказал про своего знакомого, который, когда наденет праздничный пиджак, думает обо всем празднично, а снимет — и до следующего воскресенья говорит уже то, что не празднично. Наверно, такие люди есть. Но он намекал на меня.

Не переставая разливать суп в тарелки, Екатерина Дмитриевна посмотрела сыну в глаза, и ей подумалось, что за один день в нем что-то изменилось.

— Какие-нибудь были на то причины, — заключила она.

— То-то и оно, что никаких. Я говорил, что думал, а он решил — красуюсь.

— Зачем тогда обращать внимание? Сказал — забылось.

— Я тоже подумал, — согласился Илья. — Да не всегда так удается.

— Не обращай внимания, — повторила Екатерина Дмитриевна. — И не расстраивайся. К работе привыкнешь, и люди покажутся другими.

— Я в этом уверен. А Першина говорит, что ничего не умею делать. И Генку выгораживала, а он нарочно не работал.

— Человеку хочется когда-то отдохнуть, — рассмеялась она на то, что у него никак не выходит из головы разговор с бригадиром.

А Илья продолжал рассказывать о том, что запомнилось накрепко. Как Серега просил спецовку, заискивал перед Гогой, как плакала Галя.

— Все вы еще дети, — вздохнула мать.

Илья ел торопливо, а когда вылез из-за стола, подошел к окну, которое выходило на тесный двор. Там происходило самое обычное: носилась ватага мальчишек, радуясь неведомо чему, гуляли матери с детьми, а на скамеечке собрались древние старушки — мирно о чем-то беседовали.

Илья представил, как пройдет двором, старухи скажут: «Рабочим стал, не вытянул в институт-то».