– А я‑то думала, что у собаки есть свобода воли, разве не так?

Мейн ткнул в собаку пальцем:

– Блэк душит кошек; если он не на поводке и видит кошку, он убивает ее. Это заложено в его генах, и он ничего не может сделать, не может остановиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты видела, каким послушным он был в твоем кабинете? Я приказал ему, и он подчинился. Он подчиняется мне во всем, если речь не идет о кошках; но стоит ему увидеть кошку – он душит ее.

– Значит, плохо выдрессирован.

– Нет, тут я бессилен; ни один дрессировщик в мире ничего не может с этим поделать. Этот инстинкт заложен в нем на генном уровне, и изменить это невозможно.

– Ты считаешь, что и души могут обладать генами.

– Бог в нашем представлении тоже эволюционировал: таков наш механизм выживания, который запустили тысячелетия назад, когда человек впервые попытался понять, как и почему он оказался на этой земле. Ты встречала спиритов и медиумов – все они или чокнутые, или хитрые бестии. Чокнутые искренне верят в свою одержимость; те же, кто похитрее, откровенно жульничают. Они непревзойденные мастера телепатии, они заставляют тебя извлечь из закромов памяти воспоминания о дяде Гарри, говорят тебе то, что ты и так знаешь, добавляют для убедительности пару общих деталей, и ты произносишь что‑то вроде «Мене, текел, фарес!». Затем, подумав, спрашиваешь: «Ну, как ты там, дядя Гарри?» А он отвечает: «Прекрасно», после чего ты уходишь, размышляя над увиденным, и в тебе пробуждаются сомнения. Послушайте, думаешь ты, я похоронила дядю Гарри на прошлой неделе, он в могиле или в виде горсточки пепла в урне, а тут мы опять с ним беседуем. Но если тебе захочется продолжить с ним разговор, порасспросить его, ты выясняешь, что ничего не получается, потому что дядя Гарри просто не может придумать, что еще сказать.

Он глубоко затянулся сигаретой и улыбнулся.

– При жизни он был занудным старым болваном, а ты почему‑то вдруг решила, что после смерти он станет интересным собеседником. – Он остановился, увидев в ее глазах слезы. – Прошу прощения, девочка, но таким образом ты можешь причинить вред себе самой. – Он склонил голову. – Твой сын был прекрасным парнем, но тебе придется смириться с мыслью, что он мертв.

Она долго смотрела на него, не отводя взгляд.

– Я‑то смогу это принять, Филип. Но не уверена, что сможет он.

11

Сквозь пыльное ветровое стекло «вольво» Филипа Мейна пробивалось яркое утреннее солнце; как будто смотришь телевизор сквозь заиндевевшее окно, подумала Алекс. По воскресеньям Лондон выглядел совершенно по‑иному – исчезала атмосфера спешки и суеты. Воскресный день – время неспешных прогулок, время размышлений; по воскресеньям Лондон прекрасен.

Она чувствовала себя отдохнувшей – в первый раз после известия о Фабиане ей удалось как следует выспаться.

Алекс посмотрела на выдвинутую пепельницу под приборной доской, забитую окурками, на завал бумаг, журналов, документов и кассет, валявшихся на полу у ее ног.

– Спасибо запрошлую ночь, – сказала она. – Мне сейчас гораздо лучше.

– Нам удалось, – тихо ответил он.

– Что «удалось»?

– Просто удалось.

– Порой ты говоришь загадками.

– Скинуть напряжение, владевшее нами обоими.

Улыбнувшись, она посмотрела на него: из‑под усов торчит сигарета, голова чуть втянута в плечи, словно он опасается, что заденет крышу машины.

– Самомнения у тебя более чем достаточно, не так ли?

– Нет… только порой… – промямлил он.

– Что «порой»?

– Порой… – Он замолчал, не в силах подобрать слова.