Очевидно, Эмашторет заметила мою нерешительность. Снова вздохнув, она пробормотала:

– Беда с этим египетским господином… Не скажет ли он, как ему хочется? Подняться ли мне или лечь? И если лечь, то как?

– Лучше всего сесть, — промолвил я, опускаясь на ковер. — Сесть ко мне на колени.

Она с охотой это сделала. Теперь мы не походили на животных, а уподобились тем, кого считают настоящими людьми. Ее бедра обхватили меня, полная грудь с коричневыми сосками лежала на моей груди, и я мог гладить ее спину, касаться губами ее губ и делать остальное так, как делал много раз с Аснат и Туа. В такой момент мужчина получает знак от женщины — ее дыхание становится прерывистым, взгляд — нежным, и внизу сочится влага. Но сейчас я ничего подобного не замечал. Эмашторет предлагалась мне как-то очень деловито, ерзала на коленях, пыталась меня возбудить, но, кажется, напрасно. Я поймал взгляд богини, смотревшей со злобной насмешкой, и понял, что ничего не могу. Не могу, видит Амон! Наверное, мы, люди Та-Кем и жители Джахи, принадлежали к разным человеческим породам, и соединиться нам было так же сложно, как волку с собакой и жеребцу с ослицей.

– Слезай, Эмашторет, — сказал я. — Ничего у нас не получится.

Губы девушки искривились, глаза наполнились слезами.

– О, египетский господин! Все же я тебе не нравлюсь… ты не одарил меня своим расположением… хозяйка Лайли будет недовольна… очень недовольна!

– Мы ничего ей не скажем. — Я столкнул Эмашторет с колен. — Нет, конечно, скажем! Скажем, что ты была неподражаема и восхитительна! Египетский господин в полном восторге! А теперь возьми это и утешься.

Вложив в ее ладошку кусочек серебра, я поднялся, прихватил кувшин с вином и вышел вон. Из домика, где исчез Эшмуназар со своими девушками, слышались стоны и крики, визг и смех. Этот любовный гимн сопровождали шелест деревьев, птичий посвист и глухие мягкие удары о землю — должно быть, падали созревшие плоды. Прихлебывая вино, я стал удаляться от бассейна и окружавших его домиков. Пожалуй, случись такая неудача с Аснат или Туа, а тем более с Нефрурой, танцовщицей из нашего храма, я был бы весьма расстроен и даже угнетен. Но сейчас я не ощущал ничего подобного. Мне вспоминались блудницы, которых я видел в Танисе, тоже девушки из Хару и Джахи, но совсем не похожие на Эмашторет. «В чем же разница?..» — подумал я и вдруг сообразил, что эти танисские шлюхи стали египтянками. От них пахло, как от египтянок, они носили те же одеяния, и им, разумеется, не надо было объяснять, что женщина должна садиться к мужчине на колени.

Я добрался до храма, оглядел это мрачное святилище и сел на теплую землю, не выпуская из рук винный кувшин. Сюда не долетали звуки радости Эшмуназара, и слышалось только, как шелестит листва, щебечут птицы и журчат речные воды. Хорошее мирное место, где можно отдохнуть душой, забыть о кедровых бревнах и ларцах с серебром, о мудром Херихоре и упрямом князе Библа… Я был благодарен Эшмуназару, который привез меня сюда. Добрый юноша! И Бен-Кадех, его дядя, тоже достойный человек! Редкость в диких краях, где мужчины ложатся на женщин или седлают их сзади…

Тяжелый топот прервал мои раздумья. От храма шел ко мне человек в высоком колпаке и жреческом облачении, столь грузный, что, казалось, земля содрогается под его шагами. Из-под колпака торчали лохматые волосы, нечесаная борода падала на брюхо, руки — там, где их не скрывала одежда, — были в густой шерсти, а лицом походил он на павиана, ибо лоб был узок, а нос и челюсти огромны. Приблизившись, волосатый урод оглядел меня, хмыкнул и пробурчал трубным басом:

– Египтянин, клянусь лоном Ашторет!.