Долго пробыл я в гавани; наступило и миновало время полудня, тени деревьев стали расти, с моря потянуло свежим ветром, а я все бродил и бродил у причалов, разглядывая в нерешительности корабли и стороживших их корабельщиков, слушая их разговоры и стараясь выяснить, кто служит владыке Таниса, ибо возвращаться я хотел на его корабле. И вот, ближе к вечеру, увидел я, как в гавань входит судно Мангабата, увидел, как рулевые и гребцы направляют его к берегу, как сворачивают мореходы парус и бросают канат. Но не успели они спуститься на причал и завязать первый узел, а я уже был тут и, подняв руки к солнцу, благодарил Амона. Выходит, и у меня случился праздник!

Но недолгий. Сошел с корабля Мангабат, заметил меня и помрачнел. Вцепился в бороду, уставился взглядом в землю, и по виду его я понял, что дела обстоят не лучшим образом.

– Пусть боги будут к тебе благосклонны, кормчий, — промолвил я. — Какую весть ты мне принес?

– Никакой, — ответил Мангабат. — Я передал твои слова семеру Руа, старшему над корабельщиками. Так и было, клянусь! И Руа очень взволновался и поспешил во дворец, чтобы испросить помощь тебе у господина нашего Несубанебджеда. И говорил он мне потом, что выслушали его, но никаких приказаний не дали. Ни самому Руа, ни другим вельможам, ни писцам, ни хранителям казны… Так что, Ун-Амун, привез я в Библ зерно, вино и финики, а для тебя — ничего. Ни письма князю Библа, ни золота, ни серебра.

Я пошатнулся и не смог вздохнуть. Мои легкие жег огонь, мое сердце билось перед моими глазами, моя печень истекала ядом, и чувствовал я себя так, будто меня пронзили стрелами. О Амон! Жестоко караешь ты меня! Жестоко, но справедливо! Я, только я виновен, что осквернили дом твой и похитили твои сокровища! Нерадивым я был, легковерным, и случилось все по моей вине! Но пощади меня, будь милосерд…

Отдышавшись и утвердившись на ногах, я спросил:

– Было ли сказано Руа, как встретил господин весть о моих злоключениях? Разгневался и обещал отсечь мне руки, зашить в мешок и утопить в Реке? Или бросить крокодилам? Или, по доброте своей, только выпороть палками? Или…

– Такого не случилось. Меня не наказали, и тебя, должно быть, тоже не накажут. Господин был спокоен и только усмехнулся. Один раз, когда говорил Руа о похищенных сокровищах и этом шакале Харухе.

– Усмехнулся?

– Да.

– Ты уверен?

Мангабат поднял руку к небесам:

– Если я лгу, пусть отрежут мне нос и уши и отправят в Куш на рудники! Что сказал Руа, то я передал тебе! И хватит об этом. Не нравятся мне разговоры о палках, мешках и крокодилах.

– Ты прав, мне тоже.

Я поглядел на корабль, на корзины и горшки, заполнявшие палубу, и на знакомые мне лица мореходов. Их рожи по-прежнему были свирепыми, разбойничьими, волосы — сальными, бороды — как веник, которым подмели грязный пол, но они уже не внушали мне ни страха, ни отвращения. Я знал, что еще недавно эти люди видели Реку, и потому они казались частью моей родной земли; не будучи роме по крови, они все-таки уже не являлись дикарями, они служили Та-Кем и его процветанию. За этими мыслями пришли другие: увидел я медленные воды Хапи и пальмы на его берегах, увидел дворцы и храмы Фив и пирамиды древних фараонов, увидел врата святилища Амона и дом свой, своих детей и женщин, увидел все это, и взяла меня тоска. И была она смертоносной и острой, как лезвие секиры.

– Раз ничего не повелел владыка Таниса и ничего не прислал, нечего мне тут делать, — сказал я. — Вернусь домой. Вернусь на твоем корабле, Мангабат.

Кормчий поскреб в бороде.

– Что ж, возвращайся… Надеюсь, бог на тебя больше не гневен. Но помни: будут плохие знамения, выброшу за борт.