Она посмотрела на него ясным взором.

— Тогда остается молочница?

Он потянулся к ней, как раз когда она достигла цели, и усадил к себе на колени, на плоть, затвердевшую от ее прикосновений.

— В конце концов, мысль о невинности начала надоедать. Я думаю, что приму тебя такой, как ты есть, Сирен, моя сирена, и там, где мы сейчас.

Игра с ее именем понравилась ей, даже когда она поняла, что ее вторая попытка соблазнить его, как и первая, удастся, и она откинула голову и засмеялась со странной торжествующей радостью; к которой примешивались слезы. Он наклонился и уткнулся лицом в мягкие полукружья ее грудей, выступавших из платья, крепко держа ее, словно не собирался отпускать никогда.

Они раздели друг друга, не спеша, с нежностью и тихими восклицаниями. Обнаженные, томящиеся от всепоглощающего возбуждения, они опустились с неудобного кресла на ковер перед камином. Сначала Сирен еще соображала, думала о тяжести ключа в кармане камзола Рене, когда одежда упала на пол и послышался глухой стук. Потом она перестала рассуждать и строить планы. Она соединилась с Рене, и они вместе барахтались в отблесках огня, его жар подогревал их кровь, заставляя ее вскипать, когда они, ни о чем, не думая и не заботясь, находили друг в друге лекарство от боли, всегда возникавшей в таких ситуациях.

Прошло много времени, прежде чем Сирен, лежа рядом с Рене, окруженная его телом, его рукой, покоившейся на ее талии, смогла заставить себя понять, что случившееся было не единственной ее целью. Она сглотнула комок в горле, глубоко вздохнула, потом внезапно резко выпрямилась и подняла голову, словно прислушиваясь.

— Марта, — шепнула она, — идет за подносом!

Она вскочила на ноги и кинулась к одежде, брошенной на кресле. Она сгребла все в кучу — юбки, камзол, лиф, брюки, рубашку и сорочку — и метнулась к спальне.

Рене оказался быстрее и проворнее, чем она рассчитывала. Он оказался позади нее с чулками и обувью. Не оставалось времени, чтобы вытащить ключ из кармана, хотя она нащупала его прямо под рукой. Мысленно безнадежно выругавшись, она бросила одежду на пол, потом придав лицу озорное и веселое выражение, обернулась и, обхватив Рене за талию, замерла. Она делала вид, что прислушивается. Конечно, ничего не было слышно.

Она пожала плечами с легким смешком:

— Должно быть, я ошиблась. Но раз уж мы здесь, а кровать там…

В его глазах сверкнула насмешливая искорка. На секунду это встревожило ее, словно он видел ее насквозь. Он не мог знать. Она выдержала его взгляд, подняв к нему лицо, и тогда он медленно наклонился и завладел ее губами, а потом вместе с ней повернулся к ожидавшей их высокой постели.

В этот раз ей было проще забыться в вихре желания, легче дать волю страстям. И все-таки она не могла до конца достигнуть той же степени растворения, перехода в ничто, такого же беспечного восторга, как в последний раз. Образ камзола и ключа маячил в каком-то дальнем уголке сознания, дразня и угрожая. Когда наконец Рене затих рядом с ней, когда он перестал успокаивающе ласкать ее с удовлетворением и благодарностью, и она услышала его глубокое и ровное дыхание, это принесло огромное облегчение.

Она припомнила все, что сделала за последние несколько часов, и у нее мелькнуло неприятное, неловкое ощущение. Она отогнала его; излишняя щепетильность могла оказаться слабостью.

Она все еще ждала, глядя в темноту и отсчитывая медленно тянувшиеся секунды. Когда прошло больше получаса, она чуть-чуть отодвинулась от Рене. Он не шевельнулся. Она подождала еще. Кровь легкими мягкими толчками стучала у нее в ушах, словно барабанный бой. Сердце тяжело колотилось, сотрясая левую грудь.

Она заставляла себя дышать ровно и размеренно — вдох-выдох, и еще, и еще.

Она приподнялась и отодвинулась еще немного. Набитый мхом тюфяк затрещал. Веревки прогнулись с тихим скрипом.