Мы подбросили монетку, и я, как обычно, проиграл. Я заказал себе виски, а Рыжику пива и пачку сигарет. Изредка выигрываю и я, и тогда он покупает мне виски (пива я не пью), и мы уравниваемся в расходах.

Рыжик опустил ещё несколько монеток в музыкальный автомат, после чего ввязался в спор о бейсболе с сидевшим за соседним столиком мужчиной. Я медленно потягивал виски и рассматривал себя в зеркале. Подтолкнув Рыжика локтем, я спросил, не желает ли он бросить ещё монетку.

Он задумался.

— Нет, Фрэнк, — сказал он через некоторое время, — меня что-то клонит в сон. Давай закругляться.

— Ладно, тогда отваливай один, — сказал я. — Мне всё Равно не удастся уснуть — слишком устал. Пропущу ещё парочку, — я сделал знак бармену, чтобы он налил мне.

Допив пиво, Рыжик положил руку мне на плечо. Думаю, подобные жесты, которыми он время от времени одаривает своего напарника-мексиканца, позволяют ему ощущать себя истинным демократом. Согласен, он и вправду вполне демократичен, если дело не касается негров. На чернокожего он никогда не опустит дружескую руку.

— Тогда спокойной ночи, Фрэнк, — сказал он. И добавил: — Будь осторожен, парень, не спейся.

— Не беспокойся, — ответил я.

Я мог бы сказать ему значительно больше. Объяснить к примеру, что подобной опасности не существует хотя бы потому, что я не могу себе этого позволить. Одного алкоголика в семье достаточно. Кто-то должен зарабатывать деньги на спиртное.

Я ни разу не пригласил к себе ни Рыжика, ни других парней из полиции. Наверное, в большинстве случаев ничего страшного не произошло бы, загляни они ко мне. Однако никогда не знаешь, удачным ли окажется время визита.

Сегодня я знал точно, что не могу пригласить Рыжика домой для продолжения беседы за кружкой пива. Я звонил Алисе сразу после полудня, сообщил, что задерживаюсь. По её голосу несложно было определить, что она в легком подпитии, продолжает пить и что на домашний обед сегодня рассчитывать не приходится.

К ночи она отключится. Во всяком случае, я искренне на это надеялся.

Мои семейные дела никого не касаются, и надо отдать должное Алисе — пока она не доставляла мне неприятностей. Никто в управлении не знал о её слабости. Скажу больше, хотя это может показаться безумием: я по-прежнему её люблю. По идее, я не должен испытывать к ней нежных чувств. Но я её понимал — не до конца, не совсем отчетливо, но всё же понимал. А разве мы понимаем когда-нибудь друг друга полностью? Будучи фараоном, я наблюдаю жизнь во всех её проявлениях, вижу грязь и мерзость, окружающие людей. Я занимаюсь своей работой уже двенадцать лет и думаю, что лучше всего гожусь именно для нее. У меня приличное образование — не специальное, общее. Я люблю хорошие книги, классическую музыку, могу отличить Пикассо от Рембрандта, хотя в полиции не платят за то, что ты много читаешь или слушаешь симфонии. Я оставил колледж в девятнадцать лет, и первые три года службы в полиции казались мне верхом успеха. Так или иначе, но безработица мне не грозила. Мне исполнилось тридцать, когда я сменил форму патрульного на гражданскую одежду детектива. Большинство полицейских не меняет форму до самой пенсии.

Я глянул на часы — стрелки показывали три минуты одиннадцатого. Джерри, так звали бармена, заметив, что я интересуюсь временем, спросил:

— Еще?

— Скажу через минуту, — ответил я, направляясь к телефонной будке. Если Алиса дома и бодрствует, мне лучше возвращаться.

Я набрал номер и, насчитав двенадцати звонков, так и не дождался ответа.

Я снова сел за стойку. Следующая порция будет последней. Стоит выпить ещё одну, и я перейду опасною грань, за которой мне будет всё безразлично.