— Сучка Митяй снимет, — решил Шура. — А там по обстановке.

— Нечего вам туда соваться. — Валентин все еще рисовался. — Это мое дело.

Личное.

— Не баклань, германец. Личное — когда тет-а-тет, а тут несходняк голимый.

Вместе прокрутим дельце. И шушеру твою накажем. Нас по России и так всего ничего. Не будем друг дружке помогать — спалят одного за одним.

— Ты пойми, обнял Митяй Валентина, жарко забубнил в ухо, — только один денечек в году наш! Это святое, соображаешь? Сегодня еще можно, а завтра — хрен! Скрутят и почки отобьют. Докажут, что гражданка сильнее.

— Только мы им не кто-нибудь, мы — вэдэвэ, ферштейн?! — Мясистый кулак Шуры долбанул по столешнице.

— Тогда пошли. — Валентин решительно отстранился от стола. Настроение у него неожиданно испортилось. Логика, нагнавшая в конце концов юркую интуицию, разобрала ситуацию по косточкам и вынесла свое негодующее резюме. Чепуху он затеял. Скверную и глупейшую. Мало того, что втравил мужиков в разборку, так еще и упустил тех, что были ему нужны. То есть почти наверняка упустил. Будут они сидеть дожидаться. Наведались в подвал, доложились и слиняли. Самое верное было бы сыграть на попятный. Отчалить от этой команды и исчезнуть. Но… Дела, как и все в этой жизни, обладают могучей инерцией. Что там вещали бородатые революционеры?.. Идеи овладевают массами и становятся материальной силой. Вот и овладели. Все раскручивалось уже само собой, и изменить что-либо он был не в состоянии.

По улице шли снежным комом, к которому неведомо откуда лепились блуждающие по городу и уже крепко «заряженные» десантники. Командовал басовитый Шура, вел их по-прежнему Валентин. Плескалась в желудке выпитая водка, пирожки с рисом чувствовали себя неуютно. Дом свой он описал по крутой дуге, остерегаясь наткнуться на деда или кого-нибудь из соседей. Когда подошли к злополучному подвалу, их было уже человек пятнадцать. Чуть ли не два десятка раскаленных докрасна «реп», взбаламученных градусом головушек, половина из которых знать не знала, куда и зачем они прутся. Но затевалось что-то решительное, и в этом решительном они не прочь были поучаствовать. Так, должно быть, брали казаки турецкие корабли, врывались на узенькие улочки Константинополя. «Сарынь на кичку, братва!» — и так далее. С уханьем, с азартом, не ради барыша — ради бодрящей мужской игры…

Первоначальный план, разумеется, был нарушен. Вместе с Митяем снимать зловредного «сучка» сунулось сразу трое или четверо. Валентин успел рассмотреть только очумелую, заросшую щетиной харю, и тут же ее заслонили плечистые спины «голубых беретов». В несколько секунд чугунные кулаки атакующих превратили физиономию часового в подобие сочащейся пиццы. Дверь открывалась наружу, но коваными каблуками ее выломали, опрокинув вовнутрь, и горланящая братва ворвалась в сумрачное помещение.

В одном Валентин, по счастью, не ошибся. Гнездышко и впрямь оказалось из махровых. Их не ждали, однако, услышав вопли охранника, успели потушить свет, рванувшись к черному ходу. Помешало обилие людских тел. Кого-то из бегущих сумели свалить, и немедленно образовалась куча-мала. В сумраке били вслепую, меся кулаками воздух, яростно матерясь. Пытаясь нашарить на каменной стене выключатель, Валентин слышал истошный вопль Митяя:

— Лежать, падаль! Всех перестреляю!..

Сунувшись в сторону, Валентин наткнулся животом на стол и едва не упал.

Падать в такой толчее было крайне нежелательно, и через стол он просто перепрыгнул, ногой наступив на мягкое и тотчас услышав истошный женский визг.

— Свет! Где свет? — Он схватил женщину за плечи и с силой встряхнул.