– Может быть. Кстати, тебе не кажется, что сам факт того, что мы должны «решать» этот вопрос, уже о чем‑то говорит?

– Нет, не кажется. Это такая вещь, с которой не следует спешить.

– Как твой брат и Сара? – Его раздраженный голос предвещал ссору. Но ему необходимо принять решение. И как можно быстрее. То, что он все эти три года думал сразу о двух женщинах, чуть не свело его с ума.

– И они ничего не могут с этим поделать, Спенсер. Я имею в виду нас. Мне двадцать четыре года, и я еще не добилась, чего хотела бы, между прочим, отчасти из‑за тебя. И у меня очень ответственная работа в Вашингтоне. Я не собираюсь жертвовать ею ради ребенка.

Вот он и получил ответ. Его только ужасно разозлило, как она это ему преподнесла.

– Мне кажется, ты отдаешь предпочтение не тому, чему следовало бы.

– Ты просто иначе смотришь на вещи. Для тебя ребенок – это милое и забавное существо, которое будет всегда ждать тебя дома. Для меня же это – огромная жертва. Согласись, это две большие разницы.

– Да, конечно. – Он встал и потуже затянул полотенце. Она улыбнулась, думая о том, как все‑таки глупо он выглядит с этим розовым полотенцем, намотанным вокруг бедер. – Это никакая не жертва, Элизабет. Мы должны оба хотеть ребенка.

– Да, но «мы» не хотим. Ты – да. И может быть, когда‑нибудь этого захочу и я. Но не сейчас. Сейчас еще не время. Для меня главное – моя работа.

Он уже устал это слушать, и она прекрасно знала, как он ненавидит Маккарти.

– Неужели эта чертова работа действительно так важна для тебя?

Важна, он знал, и спрашивать не надо было. В Токио во время их свидания она только об этом и говорила.

– Да. – Она посмотрела ему прямо в глаза. Она не боялась сказать ему правду, она всегда делала это. – Эта работа очень важна для меня, Спенсер.

– Но почему?

– Потому что она позволяет мне чувствовать себя независимой.

Он не хотел, чтобы его жена была независимой... но и не только это... В ней проглядывало что‑то еще... хотя, может быть, он просто еще к ней не привык. Они так мало жили вместе. А в ней всегда чувствовался вызов, и ему все время хотелось подчинить ее себе. Но в глубине души он знал – Элизабет никогда не подчинится ему.

– Я взяла отпуск, чтобы встретить тебя и побыть здесь с тобой. Но, Спенсер, когда мы вернемся домой, я снова буду работать, и, надеюсь, ты меня поймешь.

– В отличие от меня, не так ли?

Она молча наблюдала, как он закурил сигарету. Война очень жестоко обошлась с ним, как, впрочем, и со многими другими. Но он прошел через нее и справился с собой, преодолел тот ужасный период, когда перестал писать Кристел. Но это время он не забудет никогда. Он никогда не сможет забыть, как люди умирали у него на руках, погибали на этой чужой, ненужной им войне. Эти годы навсегда останутся в его памяти.

– А где, между прочим, теперь наш дом? Я так понял, мы распрощались с Нью‑Йорком? И что это значит для меня? Полагаю, я теперь безработный?

– Тебе все равно не нравилась твоя работа. – Она сказала это уверенным тоном. Да, с ней бесполезно спорить. – Ты сам говорил мне об этом еще в Токио.

– Возможно. Но нам нужно платить за жилье, на что‑то жить. Я не чувствую себя в достаточной мере независимым, как ты это называешь. Мне нужна работа, Элизабет.

– Я уверена, что мой отец познакомит тебя, с кем ты только захочешь. Да у меня самой имеются кое‑какие мысли на этот счет. Где‑нибудь в правительственном аппарате. Для начала это тебе подойдет.

– Я – демократ. А это сейчас немодно.

– Мой отец и я, мы тоже демократы. В Вашингтоне всем хватит места.