— Нет-нет, мой мальчик. Поезжай развлекись. Скажи маркизу, что я жду его завтра к себе, Я пресыщен гостями, а маркиз мне просто друг. К тому же нам надо поговорить об изгороди на границе владений.

— Хорошо, папа.

Вирджил постарался скрыть радость в голосе.

Он с трудом сдерживал себя во время экзаменационной сессии, а его всегдашний энтузиазм куда-то испарился. Наставник был немало удивлен его состоянием и даже спросил, не случилось ли чего. Но Вирджил не мог рассказать наставнику, что страницы расплываются у него перед глазами, потому что их заслоняет образ прекрасной Фенис.

Он думал о маркизе дни и ночи, не забывая о ней ни на секунду. Вирджил даже написал ей из Оксфорда, но послание было сухим и немного официальным, потому что он опасался, что его прочтет маркиз.

Вирджил не знал, какие отношения были между супругами. Его собственная мать обожала отца, они были счастливой парой.

…Впрочем, он даже не пытался сравнивать Фенис с матерью или с какой-нибудь другой женщиной.

«Что с тобой, Вирджил? — допытывались его сокурсники. — Поехали с нами в Плей-хаус, там такие хорошенькие актрисы!»

Но Вирджил не получал никакого удовольствия от вечеринок. Его мысли витали слишком далеко.

«Разве этих неживых кукол с размалеванными личиками, нарочито веселыми голосами и кокетливыми глазками можно поставить рядом с Фенис?» — спрашивал он себя.

Он тосковал, и вся прекрасная половина человечества упала в его глазах, не выдержав сравнения с божественной Фенис.

Он ожидал, что в доме Линмаусов будет множество гостей, и был немало удивлен, когда, подавая лакею шляпу и трость, услышал:

— Сэр, ее светлость ждет вас у себя в будуаре.

Сердце юноши бешено колотилось, когда он шагал по темному коридору в сторону ее комнат. Дверь была открыта.

В будуаре царил полумрак, а воздух был напоен сильным восточным ароматом.

Фенис возлежала в кресле, одетая в платье из тончайшего шифона, которое, скорее, открыто подчеркивало, чем скрывало ее великолепные формы.

Она протянула ему руку.

Он хотел упасть к ее ногам, признаться ей, как он тосковал без нее в Оксфорде, рассказать ей о том, что она и только она была предметом его грез и мечтаний!

Но сначала подали ужин.

Кухня в доме Линмаусов была обычной и скучной, в строгом английском стиле, хотя в присутствии Фенис любая пища казалась Вирджилу амброзией, а любое вино — нектаром.

У него начисто пропал аппетит, он с трудом заставил себя прикоснуться к еде, зато его бокал ни на минуту не оставался пустым. Он почти не осознавал, что делает и не помнил, что говорил, пока слуги не убрали приборы и они не остались одни.

— Фенис!

Его возглас был похож на крик утопающего. Мгновение спустя, она оказалась в его объятиях, и он уже покрывал ее поцелуями: страстно, настойчиво, неутомимо.

После ему так и не удалось воскресить в памяти цепь событий.

Будуар, слишком сладкий аромат восточных благовоний, шелковые подушки…

Следующая картина — уже в спальне: роскошная постель, застланная надушенными простынями, на ней переплетенные в страстном изнеможении тела — его и Фенис…

Фенис была убийственно прекрасна. Огонь, полыхавший в камине, освещал ее божественные формы и, казалось, проникал в самую сокровенную сущность его собственного тела, которое горело, плавилось, истекало страстью. Вирджила не стало: он превратился в одну-единственную вулканическую, плазменную мысль.

Все исчезло, осталась только чувственность — чувственность, которую так жаждала получить Фенис.

Она возбуждала его безумно!

Вирджил онемел, потерял дар речи, а она изливала на него потоки невероятно нежных и страстных слов. Их слившиеся тела дрожали и рассыпались на миллиарды стонущих от страсти частиц.