В Прибалтику?.. Белый песок вокруг и жадные липкие взгляды мужиков на ее мать… Лёка усмехнулась и неожиданно остыла.

Слава… Да, вот оно — то самое слово, ради которого она хочет петь… Гоша прав… Или спокойная, тихая семейная жизнь…

— Ты, мальчик, молчи! — уже спокойнее произнесла она. — Мне совершенно все равно, каков этот мир, плохой он или хороший, сложный или простой. И меня даже не слишком тянет его познавать. Я хочу разобраться лишь в одном — как мне в нем жить. Если додумаешься до этого, заодно поймешь, каков он, и осознаешь свое собственное место и назначение.

Лёка развернулась и ушла. В коридоре ей снова попалась на пути Гошина страдальчески-безмолвная мать.

Глава 11

Кирилл во многом винил себя. Почти во всем. Он не нашел контактов с женами, проворонил дочерей, увлекался женщинами… Наверное, это главное.

Только его обвинения в свой адрес — самый верхний, тонкий пласт, как слабая, гнилая от сырости, желто-бурая осенняя простыня листьев на земле. Внизу прячется черная, просыревшая грязюка, плотная, слежавшаяся, сбившаяся в жестко-каменную твердь. Там собака и зарыта… И эта собака, глубоко закопанная от досужих, чужих, наглых глаз — собственная обида Кирилла на женщин.

Он безуспешно пробовал отучить себя перечислять и вспоминать все ее многочисленные прегрешения, потому что это нехорошо, и нельзя валить все на других, когда сам виноват. Но, помимо воли, память то и дело упрямо, настойчиво напоминала о поведении и поступках его любимых баб. И когда накатывала эта девятибалльная штормовая волна обид, бороться с ней сил у Кирилла уже не находилось. А если честно, он не очень пытался сопротивляться. И даже радовался ее обвалу, шуму и грохоту, в котором так четко звучали суровые обвинения жене.

Одни ревновали его, уверяя, будто он шляется за каждой юбкой и к любой прилипает глазами. А его всерьез, как выяснилось, не интересовали женщины на стороне до встречи с Лёкой. Лёка — совсем другое… Тихий океан серых глаз…

Кирилл плохо устроил дом? Да он его и не строил… Дочери?.. Это слишком болезненное, назойливое воспоминание… Но и здесь Кирилл не виноват. Он старался не один год избавиться от заклеенной трещины на разбитом стекле — ведь вставить новое уже не удастся! — от давящей, настырной, не стирающей детали памяти, не желающей умирать, уходить в темноту и запираться на ключ… От нее не удерешь к приятелям или в мастерскую, память не разорвешь на клочки и не сунешь походя в мусоропровод…

Он прекрасно понимал, что ведет себя по меньшей мере странно. И поступает в полном противоречии с привычными и оправданными жизнью взглядами и принципами, совершая глупые и необдуманные поступки. И он просчитался, думая, будто обеспечился личной идеологией и философией в достатке на всю оставшуюся жизнь. При первом же прямом попадании, когда жизнь пошла не по касательной, а саданула прямиком в него, Кирилл тотчас потерял все свои запасы убеждений и законов. Искал женщину на все времена, но слишком долго разменивался на знакомых дамочек… Хотел быть рядом с дочками, но упустил и одну и другую…

Он отлично понимал, что делает. И не мог этого не сделать.

Да, Кирилл когда-то подобрал на дороге приглянувшуюся ему сероглазую рыжеватую девочку-бестию — ему казалось, что ее лица никогда не касалась тень… Девочка безмятежно стояла на дороге, с интересом разглядывая бегущие мимо машины.