Аристов умолк, словно подавился.

— Это не дочь князева, а сноха его, по первому мужу — графиня Строилова из Любавина, что близ Нижнего. Чего слюни распустил, олух царя небесного? Думал, пред тобою белая лебедушка, а это — ворониха черная, у коей и клюв, и когти в кровище. Душегубица она своим крестьянам, каких мало!

От изумления Елизавета даже не испугалась. Ведь эта Акулька бесстыдно клевещет на нее… Но почему, зачем? Только ли из ревности за этого перепуганного недомерка? Нет, какое-то зло таит она на Елизавету — давно таит, такое сильное, что готова на смерть ее обречь. И, кажется, ей сейчас это удастся…

Аристов, решительно собрав губы в куриную гузку, вновь потянул саблю из ножен. Елизавета сокрушенно покачала головой. Любившая наблюдать род человеческий и с течением лет все более склонная к психологическим обобщениям, она поняла, что судьба, увы, свела ее с нередким типом мужчины-подкаблучника, полного раба своей жены или сожительницы, у которого тлеет в груди неосознанный протест и злоба на угнетательницу, с коей он сквитаться не может — храбрости маловато, — однако как бы видит ее во всех других женщинах, а оттого омерзительно груб и злобен с ними — даже с теми, которых вожделеет тайно или явно. Все, нет больше у Елизаветы власти над Аристовым! Она для него теперь всего лишь воплощение Акулькиной тирании, и, снеся ей голову, он как бы восторжествует над своей угнетательницей…

Словно завороженная, смотрела Елизавета, как, зловеще поблескивая, ползет из ножен сабля Аристова, на которой не высохла еще кровь князя, и сжала свой венчальный крест, скомкав на груди платье… но тут хор пронзительных голосов разорвал гробовую тишину, воцарившуюся было на площади:

— Медведь! Медведь!

Какой еще медведь? Что это за шутки?!

Народ разметал пугачевцев-охранников, рассыпался в проулки, но никакого медведя Елизавета не видела — видела только высоконькую девочку, которая, путаясь в слишком длинном сарафане, бежала через площадь, а следом, охая и всплескивая руками, не поспевал Силуян. Волосы девочки были забраны в тугую, длинную косу, и потрясенная Елизавета не тотчас узнала дочь, а узнав, только и могла, что обхватить ее, прижать к себе… Она была так изнурена переживаниями, что не нашла сил оттолкнуть Машу как чужую, притвориться — пусть ради ее спасения. Таким счастьем после потрясений нынешнего дня было прижать к себе Машеньку, целуя милую, теплую, русую головку!..

Силуян набежал, встал рядом, тяжело, сокрушенно вздыхая:

— Ох, неладно! Ох, как неладно!..

Да, поздно, поздно было притворяться. Востроглазая Акулька, вмиг все смекнув, расхохоталась, подбоченясь:

— Вот и графинюшка молодая Строилова тут как тут! А право слово, сарафан ей пристал! Может, и правда баяли: не граф Валерьян ей батюшка, а Вольной-атаман?

Елизавета невольно вскрикнула при звуке этого рокового для нее имени, а Маша недоумевающе, растерянно взглянула на мать. И тут же глаза ее, скользнув в сторону, расширились от ужаса, и она завизжала так пронзительно, что у Елизаветы подкосились ноги, и она так и села, увлекая за собою дочь. И, глядя поверх ее головы, она увидела нечто такое, что и впрямь могло пригрезиться лишь в кошмаре.

Медведь… да, верно, медведь — огромный самец с бурой, лоснящейся, сыто нагулянной шерстью переваливался вдоль по улочке то на двух, то на четырех лапах, бросался вправо-влево, с хриплым ревом взмахивая когтистой лапою, и от его ударов люди падали замертво, обливаясь кровью. Вот он увидел ражего пугачевца, который, подвывая от страха, вжимался за угол избы, выталкивая вперед себя бабу с ребенком, которые пытались спрятаться здесь прежде него, но принуждены были уступить праву сильного. Медведь, взревев, кинулся к избе, отшвырнул, будто ненужную, крестьянку вместе с дитем, а пугачевца вздернул так, что он врезался затылком в обоконки .