Вот он поднялся в дыбки: мелькнуло белое пятно на груди; задрал голову, принюхиваясь, осматриваясь, — и тяжело, вразвалку пошел на группу людей, замерших посреди площади.

— Меченый! С пятном! Меченый — бешеный! — тоненько взвизгнул Аристов, отмахиваясь от надвигающейся на него бурой глыбы. — Господи, помилуй!

Силуян толкнул Елизавету с дочерью прямо на недвижное тело старого князя, а сам упал сверху, прикрывая их. Но Елизавета выпросталась из его крепких рук, уставилась на медведя, не веря — и все отчаянно желая поверить догадке, промелькнувшей у нее, когда она осознала, что зверь не тронул ни одного крестьянина: жертвами его пали только пугачевцы. И тут она враз все поняла… Меж кривых когтей зверя, в правой лапе, поблескивало лезвие ножа!

Выходит, не медведь это, а человек, одетый в медвежью шкуру, точь-в-точь как тот стародавний помещик, о котором рассказывал князь. И существовал на всем белом свете только один человек, способный на такую проделку: старый медвежатник Вайда!

Елизавета даже прикрыла рот ладонью, чтобы невзначай не окликнуть, не выдать его. И тотчас невольно содрогнулась, услышав рядом пронзительный визг Акульки:

— Это не медведь! Это цыган! Цыган!

«Ну откуда она всех нас знает?!» — мелькнула у Елизаветы недоумевающая мысль. И она резко повернулась к Акульке, чтобы сейчас, сию же минуту заткнуть рот предательнице, но та вдруг выхватила из-за пояса ошарашенного Аристова заряженный пистолет и выстрелила из обоих стволов прямо в белое пятно на груди медведя — он-то был уже в двух шагах…

Зверь совсем по-человечески прижал левую лапу к груди — кровь брызнула, пятная белую и бурую шерсть, — какое-то мгновение стоял, покачиваясь, чуть не падая, а потом тяжело, всем телом подался вперед — и рухнул, успев-таки достать правой лапой с привязанным к ней ножом предательницу Акульку.

Акулька опрокинулась наземь, Аристов же так и стоял, будто пораженный громом. Не шевельнулся он и тогда, когда Елизавета вырвала у него саблю из ножен. Только судорога страха пробежала по его лицу, ибо он ждал, что сейчас эта сабля прервет нить его жизни. Однако Елизавете было не до него: она опустилась на колени подле Вайды и острым лезвием вспорола тяжелую шкуру, высвободив его окровавленную грудь и похолодевшее лицо.

— Вайда! Вайда, мой хороший!

Она гладила его кудлатую голову, ничего не видя от слез, слыша, как рядом рыдает Машенька. И вдруг единственный глаз цыгана приоткрылся, и с пересохших губ сорвалось:

— Лизонька… деточка…

— Да, да, но ты молчи, молчи! — всхлипнула Елизавета, пытаясь нащупать края раны и еле сдерживаясь, чтобы не закричать от ужаса: вся грудь Вайды была разворочена двойным выстрелом в упор; чудо, что он не умер на месте! Но кровавая пена уже пузырилась на его побелевших губах, предвещая близкую смерть.

— Князь жив ли? — с трудом проговорил цыган.

И Елизавета закивала:

— Жив, жив. Он в беспамятстве, но…

Ее прервал чей-то жалобный стон. Она обернулась и увидела, что Машенька и Силуян приподнимают голову князя. Глаза его были открыты и полны слез, а уцелевшая рука тянулась к Вайде.

Увидав кровь на лице князя и кровавый ком вместо руки, Вайда вовсе помертвел:

— Не успел я… Эх, не успел!..

— Успел, родной мой, — уже не таясь, плакала Елизавета.