Право слово, удача. Впрочем, какая удача… Счастье! Жених не стар, но уже в возрасте, — она будет за ним как за каменной стеной. «Place, messieurs place! Malame Korph passe! » — словно бы услышала Елизавета в своем воображении, и, когда дверь из туалетной дочери распахнулась, она сделала глубокий реверанс дивному созданию в нежно-розовом, с сиреневым отливом, пеньюаре. Чепчик, из-под которого струились русые кудри, был обрамлен пышным кружевом того же цвета, что и пеньюар; и все оттенки сиреневого играли вокруг тонкого лица Маши, делая кожу белоснежно-матовой и выгодно оттеняя светло-карие глаза, казавшиеся огромными в обрамлении длинных, круто загнутых ресниц. «Боже мой, в ее годы я и на четверть не была такой красавицей. Погодите-ка, эта селяночка за своими юбками еще пол-Парижа поведет!»

Елизавета невольно расхохоталась — такой сконфуженный вид сделался у Машеньки, когда она увидела мать, склонившуюся в поклоне. Дочь тут же бросилась поднимать Елизавету, та крепко обняла дочь — и обе повалились на ковер, безудержно чмокая друг друга и хохоча от восторга.

Но вот Машенька оборвала смех и приподнялась, поправляя кокетливое кружево сбившегося чепца, — да так и пригорюнилась.

— О чем ты, моя радость? — тихо спросила Елизавета, но тут же и прикусила язык: она знала, о чем беспокоится дочь, потому что сама непрестанно тревожилась о том же.

— Мне страшно, маменька, — глухо проговорила Маша; кудри занавесили ее лицо пепельно-русой вуалью.

Елизавета молча пожала ее руку.

— Как вы думаете, может быть, сказать барону… — Маша осеклась, будто поперхнулась своим безумным намерением.

Она ожидала, что мать обрушится на нее с уговорами, но Елизавета лишь вздохнула, все так же лежа на ковре и глядя на дочь снизу вверх. Не слыша ответа, Маша повернула голову и с изумлением увидела, что матушка едва заметно улыбается. Говорят, дочь не может быть более нравственной, чем мать, и все же честность Маши приятно поразила княгиню.

— Знаю, Димитрий Васильевич тебе по сердцу…

— По сердцу! — жарко подхватила Маша. — Ах, конечно же! В том-то и беда!

— Как ты думаешь… — осторожно проговорила Елизавета, приподнимаясь и прижимая голову дочери к своей груди, — а ты могла бы… полюбить его?

Маша молчала. Два впечатления боролись в ней, два воспоминания: одно — о том, как сомкнулись длинные, светлые ресницы Димитрия Васильевича в тот миг, когда перед алтарем он впервые поцеловал невесту… нет, жену! — от этого воспоминания у нее почему-то счастливо замирало сердце; и второе — об огне, заметнувшемся по кисейной занавеси в большой зале. И она не знала, что сказать матери… она хотела бы сказать «да», но боялась это сказать.

Полюбить!.. Бог весть, способна ли она полюбить мужчину после той пытки, которую приуготовил для нее Григорий… чтоб ему вечно гореть в геене огненной, дьявольскому отродью! До сих пор еще страшно подумать, как она вожделела его в своих мечтах — и как груба, кровава оказалась действительность!

Но ведь… но ведь не у всех так бывает. Любовь ее матери к отчиму… она и страстна, и светла, Маша знала это. Бог ты мой, да она ведь даже толком не представляла, что же происходит между мужчиной и женщиной, кои принадлежат друг другу не воровски, а по Божьему согласию. Во тьме ли обнимет ее Димитрий или при свечах? Она впервые, даже в мыслях, назвала его лишь по имени и словно бы вновь ощутила губами его твердые теплые губы. Как он сказал ей, еще не отстранясь после первого поцелуя, — тихо, почти беззвучно, почти выдохнул: «Toute ma jeunesse est refugiee dans mon coeur!»  Да ведь он полюбил ее, полюбил, потому и захотел жениться так скоро! И сердце подсказывало Маше, что этот сдержанный, холодноватый, даже суровый на первый взгляд человек сумеет быть столь страстным, что перевернет все ее девические, путаные представления о любви и, может быть, отворит для нее врата к тому самому блаженству, постигнуть которое в полной мере могут лишь двое.