— Он сказал, что Машенька для него — воплощение мечты о невинности!

Видя, что княгиня с дочерью никак не могут понять, что же ее так подкосило, Евлалия Никандровна от раздражения на их недогадливость враз оправилась и поведала следующее.

По отбытию курьера, который привез из Франции — от посла Барятинского — требование к барону Корфу незамедлительно воротиться в Париж, ибо его ждут там некие безотлагательные дела, Димитрий Васильевич остался наедине с графинею и еще раз поблагодарил за счастье знакомства с ее очаровательной племянницей.

— Она обладает редкостным свойством придавать очарование всему, что приходит с ней в соприкосновение, — с восторженной нежностью проговорил он. — И вы даже не можете себе вообразить, графиня, сколь много значит для меня невинность этой perle des princesses !

Без сомнения, барон был утомлен прошедшим днем и взволнован предстоящей ночью, иначе он не был бы так безудержно откровенен с графиней — и его извиняло лишь их взаимное и давнее сердечное расположение.

— Мало кому ведомо, ваше сиятельство, — говорил барон, выпивая для спокойствия рюмочку кларету и потчуя графиню, — что я уже был женат…

— Вы?! — вскричала достопочтенная дама, пораженная до глубины души не столько самим фактом, сколько тем, что она — она! — не имела об этом доселе ни малейшего представления.

— Да, я, — подтвердил барон. — Брак мой свершился давно — мне было тогда едва ли семнадцать. Полжизни тому назад! А длился он всего лишь два месяца и не принес мне ничего, кроме несчастья, поэтому, надеюсь, извинительно мне стараться не вспоминать о нем. Подчеркиваю — я был молод и страстно влюблен в соседку нашу по имению… умолчу здесь с подробностях ее звания, скажу лишь, что семья моей обожаемой была куда как богаче и знатнее моей, и у меня не было никаких шансов добиться расположения милейшей Оленьки — ни у нее самой, ни у родителей ее, — так как вокруг вились самые завидные женихи. Я горевал… Чтобы излечиться, уехал к родственникам в Ригу, а воротясь через месяц, нашел Оленьку совершенно ко мне переменившейся! Словно бы разлука оказалась тем вихрем, который раздул искорку чувства, затаенного даже и от нее самой, в бушующий костер. Бывают дураки на свете, и я в ту пору был из их числа! — заметил барон как бы скобках, и графиня, не понимавшая, куда он клонит, вежливо, но сочувственно улыбнулась в ответ. — Ну, что долго тянуть с рассказом… я сделал предложение — оно было радостно принято. Чванливые родители Оленьки лили над нами умиленные слезы и не перечили, когда я заспешил со свадьбою. Минул едва месяц… нет, недели две моего жениховства («Какое совпадение!» — мысленно усмехнулась графиня), а я был уже обвенчан с любезною моею. Но, как ни был я в ту пору прост и невинен — родители мои, как вы знаете, умерли, едва я вышел из младенческого возраста, и некому было меня вовремя вразумить или остановить, опекунам моим было не до меня! — все же я кое-что знал об отношениях полов. Страшное подозрение зародилось у меня в нашу брачную ночь; но Оленька была так мила и нежна со мною, что я гнал его прочь от себя. Вы же знаете, как слепа любовь!

— Да, знаю, — машинально проговорила графиня; ее вдруг начала бить дрожь.

— Прошел месяц блаженства нашего, — продолжал барон. — К концу его я усомнился в любви ко мне жены… чудилось, я ее раздражаю несносно! Впрочем, она вообще была нервна: чуть что, падала в обморок, ее мутило от запаха еды… Вскоре я узнал, что буду иметь счастье оказаться отцом.