— Вон там, на столике, — испуганным кивком указала Маша, — кувшин с… такая кисло-сладкая настойка… клюквенная… Она хорошо освежает.

Димитрий Васильевич поднялся — Маша любовалась каждым его легким, сильным движением, — налил из хрустального кувшина розовый пенистый напиток в высокий бокал, чуть пригубил — сердце Маши пропустило один удар — и подал ей. Но Маша не взяла, а взволнованно смотрела на Димитрия Васильевича снизу вверх, изо всех сил вынуждая себя сладко улыбаться:

— Прошу вас, Ди…митрий… — как ласково льнет к губам его имя! — Выпейте это. Вам понравится, я знаю.

— После вас, madame! — Он с поклоном подал Маше бокал.

Это было не совсем то, что надо, они-то с матушкой и тетушкой распланировали все совсем иначе, и все-таки она заставила себя сделать глоток, уповая на то, что с одного глоточка с нею ничего не случится, а потом вновь протянула бокал мужу:

— Пожалуйста, выпейте! Это очень вкусно, уверяю вас! — Ей чудилось, что она говорит кокетливо, а на самом деле в голосе ее звучала мольба. — Выпейте, Димитрий Васильевич! Говорят, когда муж и жена пьют из одного бокала, они живут долго и счастливо.

— Вот довод, которым меня можно убедить сделать что угодно, — усмехнулся Димитрий Васильевич. Их взоры встретились; Маша поспешно опустила глаза.

Пригубив питье, барон вдруг подошел к окну:

— О! Кажется, поднялся ветер!

Он чуть сдвинул тяжелую штору.

— Да, деревья просто ходуном ходят…

Маша увидела, как он поднял бокал, и с облегчением прикрыла глаза.

— Сегодня будет тревожная ночь, моя милая! — Голос мужа зазвучал совсем рядом, и Маша встрепенулась. — Да вы совсем спите… нет, прошу вас подождать! — Он со стуком поставил на столик бокал, и Маша, метнув туда вороватый взгляд, мысленно перекрестилась: бокал был пуст! Она вздрогнула: барон стоял совсем рядом и смотрел испытующе.

— Пожалуйста, — Маша изобразила улыбку, — погасите свет!

— Вы не боитесь темноты? — Почудилось — или и впрямь в голосе его уже нет прежней нежности?

Машу будто холодком обвеяло, но тут Димитрий Васильевич дунул на свечи, погасил обе разом. Теперь горела только лампадка под образом, едва-едва рассеивая тьму. Постель же была вся затенена, и Маша расслышала, что барон подавил зевок.

— Вот уж не думал, что окажусь способен зевать в свою первую брачную ночь! — проговорил он.

А потом зашуршал шелк сброшенного шлафрока, слегка скрипнула кровать под тяжелым телом, и Маша почувствовала на своих плечах горячие руки. Его губы коснулись ее губ, и потребовалось почти невозможное усилие воли, чтобы не примкнуть к этому животворному, надежному теплу, а, отвернувшись, пролепетать:

— Я… мне… одну минуточку, я сейчас…

И прежде чем Димитрий Васильевич сказал хоть слово, Маша выскочила из постели и бесшумно пробежала по ковру к двери, ведущей в будуар. Тень ее, в свете лампадки уродливо изломившись, скользнула по стене и потолку, и Маша ощутила какой-то суеверный ужас; вдобавок внизу, в столовой, часы вдруг начали отбивать полночь.

Дверь отворилась без скрипа, Маша вбежала в будуар, где тоже едва мерцал лампадный огонек. За занавесями, у окна, таилась белая фигура, которая при появлении Маши выдохнула:

— Est-ce le temps ?

Маша не могла говорить, только слегка подтолкнула Николь к дверям.