«Только немножко! — дрожа от ярости, думала Маша. — Я должна буду потерпеть какой-нибудь час! А потом она уйдет отсюда, и я никогда в жизни не переступлю порога тетушкина дома ни здесь, ни в Париже, доколе там будет эта девка, эта распутница!»

Маша горько улыбнулась — она не могла не признать, что смешно называть распутницей девушку, которую сама же толкала на путь разврата, вдобавок если она и впрямь девица, а ты, так сказать, женщина с опытом.

Что и говорить, Николь, услышав оскорбительное, невероятное предложение своей хозяйки, повела себя совсем не так, как предполагала Маша.

Не выразив никакого возмущения, как говорится, бровью не поведя, Николь кое-что деловито уточнила: об одежде, например, о том, как ей вести себя, если барон пожелает говорить с ней (тут-то и было задумано спешно изготовить усыпляющее питье, которое Маше надлежало непременно, под любым предлогом, дать барону), а потом заломила такую цену за утрату своего драгоценного девичества, услышав которую графиня Евлалия только крякнула.

— Я прекрасно понимаю, что после случившегося mesdames  не пожелают меня больше видеть, — скромно опустив глаза, сказала Николь, — а посему я должна обеспечить свое существование. Едва ли сыщется порядочный человек, который пожелал бы взять в жены грешницу…

— Придержи-ка язык! — проговорила княгиня Елизавета негромко, спокойно, однако Николь осеклась на миг и тут же принялась просить прощения, уверяя, что не хотела… что сказала не подумавши…

Графиня Евлалия громко и грубо выругалась — точно пьяный бурлак, подумала Маша и вдруг захихикала, вообразив тетушку идущей на сворке в бурлацкой артели. Матушка мельком взглянула на нее — Машу поразило, как осунулась, погасло нынче вечером ее красивое лицо, — и тотчас смех ее оборвался.

— Я согласна с вашею ценою, — холодно проговорила княгиня, не глядя на Николь.

На том дело и сладилось.

Не похоже было, чтобы Николь до смерти оказалось жаль расстаться с этим сокровищем… верно, прежде не утратила его не оттого, что слишком уж блюла себя, а просто-напросто охотников не нашлось на такую-то невзрачную девку, с ненавистью подумала Маша. Впрочем, она была к Николь несправедлива. Та была вовсе даже недурна: высока и стройна, как Маша, — что облегчало задачу нынешней подмены, — к тому же обладала пышными каштановыми волосами и черными глазами, небольшими, но бойкими.

Цвет волос и глаз Димитрий Васильевич во тьме не различит, а бойкость Николь посоветовали поберечь до другого случая. Однако, как ни была Маша неопытна, она не могла не видеть, что в Николь есть, как говорят французы, le piquant , а это мужчины, конечно, ценят.

Не описать, что испытала и пережила Маша за время, проведенное в будуаре! Не было рядом тетушки и матушки — обе принуждены были уехать еще до начала aventure, ибо странно и подозрительно могло показаться барону столь долгое их присутствие в его доме в эту ночь, предназначенную лишь для двоих, — так вот, их не оказалось рядом, и Маше некому было излить печаль свою.

Впрочем, печалиться Маша начала не сразу. Сначала она с замиранием сердца ждала гневных криков Димитрия Васильевича и жалобных оправданий разоблаченной Николь — о да, сперва Машу беспокоило лишь возможное разоблачение. Однако из спальни не доносилось ни звука… царила полная тишина, и Машина тревога переросла в страх.