— Вам не холодно? — спросил Грегори. — Я могу разжечь камин.

— Нет, не надо, мне и так хорошо.

И это была правда. Монике, несмотря на страх, было чудесно. И хотелось почему-то расшевелить этого спокойного мужчину, посмотреть, как изменится его лицо при поцелуе, как он поведет себя, что будет делать.

Моника, подчиняясь этому желанию, повернулась к Грегори и поцеловала его в сомкнутые губы — он не ответил и слегка отстранился. Тогда она прижалась к нему сильней и кончиками пальцев коснулась щеки, немного колючей.

— Я еще не настолько стар, чтобы не испытывать желания, — мягко сказал он, накрывая ее ладонь своей. — Но, пожалуй, слишком стар для вас.

Рука Моники скользнула по его груди, впалому животу и ниже. Собственная смелость разжигала в ней еще большую страсть, голова кружилась — и это был так приятно. Грегори молчал, но дыхание его стало более учащенным.

— Если вы играете, то сейчас самое время остановиться, — медленно произнес он. — Как выясняется, я все еще мужчина.

— Я чувствую, — прошептала Моника, губами касаясь его щеки.

— Вы действительно хотите этого? Не пожалеете потом?

— Нет.

Он вздохнул, словно перед прыжком в воду. Новая вспышка озарила его лицо, странно помолодевшее, одновременно и нежное, и суровое. Он обнял Монику — теперь уже по-настоящему, и она закрыла глаза, полностью отдаваясь его власти. Но не так, как это было с Биллом, нет. Она каждой клеточкой тела ощущала горячие прикосновения рук, медленное скольжение губ по шее...

Грегори не торопился: он снял с Моники халат и покрыл поцелуями обнаженную кожу, светящуюся в темноте, — маленькую упругую грудь с твердыми, словно неспелые земляничины, сосками, впадинку пупка, живот, стройные бедра. Он изучал это тело на ощупь, и на каждое прикосновение Моника отзывалась тихим вздохом. Она и не представляла прежде, что можно чувствовать настолько глубоко и сильно.

Ей хотелось забыться, отдаться удовольствию, и в то же время она боялась пропустить хоть мгновение этой близости. Она ничего не умела — школа любви только начиналась.

— Не спеши, — шепнул он, лаская ее грудь. — Я сделаю все, что ты захочешь.

— Я хочу тебя. Сейчас.

Это нетерпение было следствием внезапного страха: Моника испугалась, что в самый важный момент опять почувствует боль, как это было в первый раз. И поэтому торопилась пересечь эту черту.

— Хорошо. — Грегори склонился над ней, положив ладонь на пушистый холмик. — Не закрывай глаза, девочка. Любовь не должна быть слепой.

В следующее мгновение Моника задохнулась и застонала, подчиняясь ритму извечных движений. Она не могла бы объяснить своих ощущений, ведь ей совершенно не с чем было сравнивать. То, что происходило сейчас, казалось непонятным, но прекрасным. И не было ни стыда, ни боли — только всепоглощающее наслаждение.

Когда она очнулась от секундного забытья, Грегори сидел рядом, поглаживая ее по голове.

— Я... — Она не знала, что сказать, как выразить свою благодарность.

— Ничего не надо говорить. — Он наклонился, поцеловал ее в щеку. — Засыпай, девочка.

И, подчиняясь его спокойному голосу, Моника закрыла глаза, свернувшись калачиком под пледом. И действительно мгновенно уснула с тихой улыбкой на губах, с синеватой тенью под глазами, похожая сейчас на уставшую маленькую девочку, такую беззащитную, что у Грегори защемило сердце от нахлынувшей нежности.

— Последняя любовь, — глухо прошептал он, едва касаясь губами ее щеки.