Поднялся ветер, кидая нам в лица колючий снег. Луна и звезды скрылись за тучами, и сделалось так темно, что я и домишко не разглядела бы, если бы на его крыше не блестел белый снег.

— Никаких следов, — прошептал Лукас так тихо, что его почти не было слышно из-за воя ветра и скрипа снега под ногами. — Или она сюда не приходила, или пришла сразу же после того, как я ее увидел...

— ...и не выходила. — Балтазар всматривался в темные окна, но я сомневалась, что даже вампирское зрение позволяло ему что-либо разглядеть. — Сейчас узнаем.

У крыльца мы все остановились. Балтазар поднялся один и взялся за дверную ручку. Несколько долгих секунд он не шевелился, и я поймала себя на мысли, что не дышу.

Потом он толкнул дверь, вошел, немного постоял и сказал:

— Ее здесь нет.

— Тупик. — Лукас подбросил ногой снег и стиснул зубы.

— Этого я не говорил, — отозвался Балтазар. — Смотрите. — Он наклонился, сделал что-то, чего я не разглядела, и тут зажглась свеча.

Мы с Лукасом вошли в дом и увидели, что кто-то в нем недавно был — кто-то с весьма причудливым представлением о домашнем уюте. Когда-то очень красивое кружевное покрывало, все в грязи и кровавых пятнах, валялось на матраце, кинутом прямо на пол. К стенке было прислонено бронзовое изголовье с орнаментом из завитков, между которыми пауки свили свою паутину. Свеча, зажженная Балтазаром, стояла в подсвечнике на маленьком столике, залитом воском разных цветов. Воск был и на полу. Женская туфля с изящным каблуком, инкрустированным хрусталем, намертво застряла в пурпурной лужице. Повсюду валялись пустые бутылки из-под джина, а в камине лежали не дрова, а осколки стекла, причем горка была настолько высокая, что ее явно складывали там специально. Разноцветные осколки — коричневые, синие, зеленые — сверкали в отблеске пламени свечи, и создавалось впечатление, что в камине пылает мистический огонь.

— Не пойми меня неправильно, Балтазар, — произнес Лукас, — но твоя сестра всегда была чокнутой?

— Как всегда, тактичен. — Балтазар опустился на колени перед стеклянной горкой. — Хотя, признаться честно, в Черити всегда было что-то... другое. Она не сумасшедшая и никогда не была сумасшедшей, но и жизни никогда особенно не радовалась. А уж если из-за чего-то или из-за кого-то расстраивалась, то не могла выкинуть этого из головы. Не могла больше ни о чем другом думать, пока это ее беспокоило. И только один я мог с ней разговаривать, если на нее такое находило.

— Не знаю, что нашло на твою сестру сейчас, но это не просто небольшое недовольство, — сказал Лукас. — То, что она тут устроила, едва ли свидетельствует о душевном здоровье. Плюс ко всему она связалась не с той компанией — и это очень мягко сказано.

Я подумала обо всех странных изменениях, которые уже успела почувствовать в себе, и о том, как сильно они могут выбивать из колеи. Насколько же пугающим должен быть окончательный переход, когда тебя внезапно вырвут из жизни в небытие? И ведь я готовлюсь к этим переменам всю свою жизнь, с момента рождения, и знаю, что мне, скорее всего, можно будет самой выбрать время. А Черити привязали в конюшне, она видела, как мучили ее брата, знала, что родители уже убиты, — этого более чем достаточно, чтобы навечно лишить душевного равновесия.

Неужели так происходит почти с каждым вампиром? Я вздрогнула.

— Я и не просил тебя оправдывать тех, с кем проводит время Черити. — Балтазар не отрывал взгляда от горки битого стекла.

— Однако спорю, что ты хотел бы, чтобы я отпустил их безнаказанно, — сказал Лукас.

— Не строй из себя судью. Ты всего лишь исполнитель и считаешь нас виновными только потому, что мы вампиры.