- Кто знает, Алеша, может быть, с годами у тебя все это пройдет,- сказал я, желая утешить Потапова-старшего.- В твоем возрасте я тоже бредил звездными приключениями. А сейчас по горло сыт ими. Неудержимо тянет на Землю.

После завтрака Потаповы уговорили меня совершить маленькое путешествие.

- Не такое, конечно, головокружительное, как у тебя,- добродушно сказал Эридан.- И не на хитроумной машине времени, а на гравиплощадке - вот на этой телеге и лошади двадцать четвертого столетия.

И он показал на странный и внешне простой аппарат, стоявший поодаль в кустах. Круглая платформа с перилами, три кресла и перед ними - пульт управления. Вот и все.

- Это редкостная привилегия,- смеялся Алеша.- Летать над землей позволено только птицам и... лесничим.

Мы сели в кресла. Эридан дотронулся пальцем до кнопки. Гравиплощадка бесшумно взмыла вверх. У меня захватило дух - так великолепны были всхолмленные лесистыми горами дали, подернутые сиреневой дымкой. Внизу протянулась светлая лента березняка - бывшая высоковольтная. Ее пересекала вдали полоса кустарника - все, что осталось от шумного когда-то шоссе.

- Эту бывшую дорогу,- заметив мой взгляд, сказал лесничий,- давно надо было бы засадить деревьями. Но сейчас поздно. Не будем же выдирать великолепный кустарник, в основном малинник.

- Пап, подлетим туда. Мне вдруг захотелось малины. Аж слюнки текут.

- Тут же недалеко малиновые плантации.- Потапов показал на запад.

За плантациями, километрах в десяти, я увидел в бинокль небольшой город. И вообще только вокруг моей хижины простиралась дремучая тайга. Далеко на горизонте я замечал то поселки, то отдельные здания и множество едва заметных даже в бинокль причальных мачт. Из любой точки можно полететь куда угодно: в один час побывать в Антарктиде и Гренландии, в плодовых садах Сахары и санаториях Камчатки. В сущности, весь земной шар - это единый город, рассеянный в заповедных лесах и лугах, в синих океанских просторах...

- Сейчас на плантациях малина уже с детский кулак,- продолжал Эридан.

- А я хочу дикой малины,- упрямился сын.- У нее особый, лесной аромат.

Гравиплощадка снизилась и летела, едва не касаясь верхушек деревьев. Эридан внимательно оглядывал сосны и березы, делая пометки в блокноте.

Около малинника лесничий приземлил свою “лошадку” так искусно, что не хрустнула ни одна ветка. Но не успели мы с Алешей как следует насладиться спелой малиной, как кустарник перед нами зашевелился.

- Это, наверное, он, Угрюмый. Хозяин здешних мест,- прошептал Эридан, предостерегающе подняв указательный палец.

Я вопросительно взглянул на Алешу. Тот склонился ко мне и на ухо сказал:

- Папа знает у себя почти всех зверей. Каждый лось имеет имя. А кто такой Угрюмый, не знаю.

- Не бойтесь, он не тронет. Только тише,- шептал Эридан.

Кусты раздвинулись, и мы замерли: перед нами стоял на задних лапах огромный, матерый медведь. Он неприветливо взглянул на нас и коротко, словно для пробы, рявкнул. “Действительно, угрюмый”,- подумал я. Медведь нерешительно потоптался, потом повернулся и неторопливо побежал через полянку в лес. На полпути Угрюмый обернулся и недовольно взревел. Затем неспешным шагом хозяина удалился в темный ельник.

- Зря потревожили,- улыбнулся Эридан и продолжал, явно обращая свои слова сыну: - В биосфере Земли происходит, очевидно, обмен не только биохимический, но и нравственный. Незримыми путями обогащают нас духовно и медведь, и цветок одуванчика, и вот этот муравей, эта тончайше сбалансированная - не кибернетически, а биологически! - структура. Что будет, если на планете не останется никаких других живых существ, кроме человека? Страшно подумать! Это будет началом гибели человечества. А ведь еще в двадцатом веке, в эпоху второй промышленной революции, находились люди, которые в погоне за минутной выгодой уничтожали леса, отравляли реки.