Кики одной рукой пригладила свою прическу «паж» — перед выходом из номера она забыла причесаться.

— Извините, мадам, мистера Домингеза в настоящее время нет на месте. Вы можете позвонить попозже. Или оставьте свою карточку.

— Я что, выгляжу так, как будто у меня портфель с визитками?

— Я не знаю, не уверена. Вот. — Девушка подтолкнула в ее сторону блокнот. — Почему бы вам не оставить свой номер, а я позабочусь о том, что мистер Домингез получит его, как только появится, — встав, она извинилась и ушла в другую комнату.

Сразу же у входа в одном конце галереи Кики заметила черную железную винтовую лестницу. Порадовавшись собственной хитрости, она произнесла в направлении другой комнаты;

— Спасибо. Я попозже зайду. — И, сняв туфли, побежала вверх по лестнице.

Наверху было темно. Привыкнув к темноте, Кики различила две комнаты. Она подумала, что комната, в которой она стояла, была гостиной или кабинетом. А следующая комната, вероятно, спальня. Может быть, он там сейчас и спит — все окна были плотно занавешены и не пропускали света. Может быть, и Анджела с ним? Следует ли ей ворваться в спальню, сдернуть все покрывала, обозвать Анджелу дурой, а его — презренным грязным животным, недостойным жить рядом с людьми? Мужчины! Все они были недостойными, вся эта братия, начиная с Рори Девлина… а потом Эдвард Уиттир… Пауэр и Мизрахи… Вик Роса и Брэд Крэнфорд… особенно Брэд Крэнфорд и Ник Домингез!

На ощупь поискав выключатель, она нашла его. Вспыхнувший свет на секунду ослепил ее, и у нее закружилась голова. В комнате было мало мебели: белый диван, белые стулья, черные подушки, и везде — фотографии Анджелы всех размеров. Огромные черно-белые фотографии на белых, покрытых лаком стенах, — самые прекрасные фотографии из всех, когда-либо ею виденных. Контрасты сияния и мрака; лучи света, подобные кинжалам; свечение белоснежной щеки, как бы бритвой вырезанное в черноте; переливы света; черное облако волос; гибкое, облаченное в белый атлас тело, как бы вырезанное из черного дерева. Это было более чем искусство — это была поэзия… Где, когда он сделал эти фотографии? Неужели такую красоту можно было создать из кусочков и обрезков фотографий, сделанных скрытой камерой в тайне от той, которая была изображена на них? Может быть, он их создал, не фотографируя своего объекта как такового? Каким волшебством обладал он в своей лаборатории? Какие чудеса он мог еще творить? К каким вершинам могло привести его наваждение? Ведь у него наверняка есть наваждение — эта комната была алтарем богини.

Сначала ее охватил ужас. Могла ли Анджела чувствовать себя в безопасности, где бродит маньяк, сумасшедший, навязчивой идеей которого был ее облик?

Потом она почувствовала гнев и презрение. Как он смеет? Этот выскочка из Восточного Бронкса, выбившийся из грязных бульварных изданий, — как смеет он домогаться ее сестры, представительницы семей дю Бомон, Манар, Девлин?

Затем ужас, гнев и презрение уступили место вопросу, почему это произошло. Почему объектом своей страсти Ник Домингез выбрал ее сестру? И по мере того как она осознавала силу этой страсти, где-то глубоко в ней начало зарождаться возбуждение.

Она вбежала в спальню, но там никого не было. Ее охватило разочарование. Здесь, в этой по-монашески простой комнате, также висели фотографии. Потом она услыхала, как открылась и закрылась наружная дверь, и, повернувшись кругом, столкнулась с Ником. На его лице не было и следа удивления, не было даже тревоги из-за того, что она пробралась к его алтарю. Не было и гнева. Он не сказал ни слова, просто молча кивнул в сторону двери, показав ей, чтобы она убиралась.

Ее снова охватил гнев, вызванный его поведением. Он оскорбил ее тем, что не проронил ни слова, как будто она была низшим существом, не заслуживающим даже гнева.