— Я знаю, — ответила она, прижавшись к нему теснее. — Я не хочу, чтобы это еще раз повторилось.

Вы очень испугали меня.

Неподдельная искренность, с которой Бьянка сказала это, глубоко проникла в сердце Йена и требовала того же взамен. Он собрался с мыслями и начал свой рассказ:

— Об этом известно только одному человеку на свете, и я надеюсь, что мне не придется больше никогда рассказывать эту историю снова. Никто — ни Криспин, ни другой Арборетти — не знает о том, что навлекло бы величайшее бесчестье на всех них. Поэтому я прошу вас, не ради себя, но ради других, никогда не повторять этого.

Йен дождался, пока Бьянка молча кивнула, а затем уселся так, чтобы не видеть ее лица. Она прижалась грудью к его плечу и обняла за шею, а он продолжал деловым, почти равнодушным тоном:

— Кристиан старше меня всего на два дня, и мы росли вместе, как братья-близнецы. Конечно, над нами подшучивали, говорили, что мы похожи друг на друга больше, чем на своих родных сестер и братьев. Наши семьи были очень дружны, поэтому неудивительно, что у нас были одни и те же наставники, мы вместе занимались спортом, проводили школьные каникулы, затем поступили в один университет, а потом и путешествовать стали вместе. Наша дружба была глубока и крепка. Мы готовы были на все друг для друга. По крайней мере я так думал. Впрочем, я опережаю сам себя.

Мне надлежало отправиться на Сицилию по делам, и в последний момент Кристиан решил сопровождать меня. Он только что расторг помолвку с богатой флорентийской красавицей и хотел убраться оттуда подальше, чтобы не плодить ненужных слухов. Меня захватила идея пуститься в долгий путь в такой приятной компании. Он почти целый год провел во Флоренции, устраивая свой брак, и мы давно не виделись. Тем более я тоже… был занят. Так что мы оба с радостью ухватились за возможность спокойно пообщаться. На корабле мы добрались до Мессины, оттуда верхом на лошадях — до Сиракуз. Мои переговоры оказались успешными и прошли на удивление быстро. Я спешил вернуться, чтобы поделиться радостными новостями с Арборетти.

Йен на мгновение замолчал, затем продолжил: — Летние дни долгие, и я настоял на том, чтобы мы возвращались как можно быстрее. На второй день пути у Кристиана обнаружились признаки какой-то болезни. Он велел мне ехать дальше, сказав, что догонит меня, по крайней мере в Мессине, где мы оставили корабль под присмотром Джордже Нас сопровождало очень мало слуг, и мне не хотелось оставлять его, больного, одного. Поэтому, несмотря на его настойчивые просьбы, я остался с ним в лагере в надежде на его скорое выздоровление. Так и произошло. И вскоре, как только сумерки опустились на землю, мы тронулись в путь, чтобы до наступления темноты преодолеть несколько лье… — Йен покачал головой. — Мне не следовало так торопиться. Я должен был это предвидеть. Средь бела дня на Сицилии спокойно, но по ночам торговые караваны становятся лакомой добычей для разбойников. Я легкомысленно предположил, что коль скоро никаких товаров мы не везем — только деловые бумаги — и караван наш малочислен, то разбойники нами не заинтересуются. Однако как только солнце село за море, мы подверглись нападению. Их было пятеро, а нас восьмеро (до тех пор, пока слуги, которых мы наняли в Мессине, не бежали, бросив нас с Кристианом, вооруженных только шпагами, на произвол судьбы). Разбойники разделили нас и окружили лошадьми.

Голос Йена изменился, стал глуше и напряженнее. Казалось, он говорил, преодолевая тяжесть, придавившую грудь.

— Меня окружили трое. Я решил, что превосхожу их в искусстве фехтования, и сплеча рубанул сначала одного, потом другого. Зная, что Кристиан лучше меня владеет шпагой, я не сомневался в нашей победе. И напрасно.