|
Я готов был броситься на своего третьего противника, как вдруг раздался душераздирающий крик Кристиана. Я обернулся как раз в тот момент, когда разбойники стащили его с коня и перерезали горло кинжалом. Я собственными глазами видел, как откинулась его голова, а из раны хлынула кровь. Должно быть, я просто стоял и смотрел, не сделав ничего, чтобы помочь ему. Больше я ничего не помню. Когда четыре дня спустя меня нашли в каком-то переулке в Мессине, на теле у меня было лишь несколько царапин и ссадин. Ни единой раны от удара шпагой, ни единой сломанной кости, ни единого свидетельства того, что я пытался защитить Кристиана. Получается, что я был безучастным свидетелем убийства своего лучшего друга. — Йен осекся, и Бьянка заметила, что он дышит с трудом. Прошло несколько минут, прежде чем к нему вернулось самообладание и он снова заговорил: — Был убит самый дорогой для меня человек, а я не сделал ничего, чтобы помешать этому.
Руки Бьянки по-прежнему обвивали его шею, но Йен не мог взглянуть ей в глаза и внутренне напрягся, когда она спросила: — Как же вы оказались в Мессине? — Не помню. Я не помню ничего после того, как сразил второго разбойника. Скорее всего я потерял сознание от удара. Но вы же знаете, что говорят про трусов: у них всегда наготове объяснение. Когда я открыл глаза, надо мной стоял Джорджо и мы уже были на корабле. Это он рассказал мне, что меня нашли в переулке на заднем дворе таверны. Джорджо попытался навести справки, но никто не знал, как я там оказался. — А как же Моргана? — Йен даже не предполагал, каких усилий стоило Бьянке задать этот вопрос. — Вы сказали, что у вас не было человека ближе, чем Кристиан. Но Моргана тоже была близка вам. Она жила здесь. — Когда я вернулся домой, она уже знала о смерти Кристиана. Она видела, как мне тяжело, и попросила рассказать о том, что случилось. Я рассказал ей все без утайки, в мельчайших подробностях. Она выслушала меня, а потом ушла, — ответил Йен и мысленно добавил: «Как уйдете и вы». Наконец он нашел в себе силы обернуться к Бьянке. — Но прежде чем уйти, она назвала меня трусом, недостойным любви, добавив, что давно предполагала это, но теперь получила неопровержимые доказательства. Она сказала, что я никогда не мог бы сделать ее счастливой, что ребенок, которого она носит под сердцем, не мой, что я никогда не удовлетворял ее и что в постели был жалким, вздорным, эгоистичным мальчишкой. Презренный трус с мелочной душонкой. Я рассказываю вам об этом так подробно, чтобы вы не трудились повторять единожды сказанное. Йен отвернулся, втайне надеясь, что она ничего не ответит, но Бьянка не могла удержаться. — Не беспокойтесь, милорд. Я никогда не назову вас трусом. Возможно, вы раздражительны, упрямы, даже толстокожи, но не трусливы. Она издевается над ним. Он открыл ей свою душу, а она насмехается! Он в ярости обернулся к ней, готовый обрушить на нее поток брани. Но жестокие слова встали у него поперек горла, когда он взглянул ей в глаза. В них дрожали слезы. — И еще самонадеянны и противоречивы, — продолжала она, а по щеке у нее медленно скатывались слезинки. — Но вы также обаятельны, талантливы, великолепны и восхитительны. Продолжать? Йен не поверил ей, поэтому отрицательно покачал головой, но вдруг передумал и недоверчиво спросил: — А что, есть еще что-нибудь? — Да, кое-какие мелочи. — Бьянка взглянула на него и рассмеялась. — Умны, отважны и смелы. Очень смелы. К тому же вы… милый. — Она хотела употребить другое слово, но сочла это более безопасным. Йен с минуту молча и пристально разглядывал ее, затем провел указательным пальцем по еле заметному, почти высохшему следу слезинки на щеке. Он нагнулся и поцеловал ее в ключицу — именно здесь капля соленой влаги закончила свой путь, — после чего снова склонил голову ей на грудь. |
