Идиллия прекратилась вскоре после смерти великого сына советского народа Андрея Александровича Жданова в сентябре сорок шестого года [3]. Сначала очередную статью без каких-либо объяснений отказались печатать в журнале. Потом главный врач придрался к какой-то мелочи и Иохель вновь стал простым ординатором. Профессорская дочка быстро стала холодна и неприветлива. Секретарь высокопоставленного пациента отменил назначенный прием, на котором должен был решиться тот самый пресловутый квартирный вопрос. Еще немного погодя к Иохелю поздно вечером заехал раввин из синагоги, расположенной в Большом Староглинищевском переулке, которого он совсем недавно очень удачно прооперировал по поводу камней в желчном пузыре и напрямик сказал, что лучше всего Иохелю будет оказаться сейчас где-нибудь подальше от столицы, желательно у моря [4]. Гляуберзонас, уже морально готовый к любым неприятностям, внял предупреждению и через две недели устроился на работу врачом в пароходство, в таком знакомом городе Кёнигсберг, за время его отсутствия ставшим Калининградом.

После короткой стажировки на берегу сначала его пристроили на сейнер, а потом и на сухогруз. Год коротких походов по Балтике, а потом первый отдел дал добро и Иохель получил шанс увидеть, что там творится на другом берегу Атлантического океана.

* * *

Стоянка в Гаване ничем не отличалась от таких же в других портах. Иохель в сопровождении корабельного замполита и старшего механика прогуливался по городу, заодно попутчики присматривали друг за другом, чтобы никто не поддался на возможные провокации, о чем им долго и упорно рассказывали в каждом порту перед выходом на берег. Ходили они таким составом постоянно, поэтому каждый был уверен в своем спутнике. Иохель с удовольствием рассматривал достопримечательности — ничего другого им не оставалось, так как на развлечения и даже еду денег не хватало.

Идущий навстречу белый мужчина лет пятидесяти в широкополой соломенной шляпе, цветастой свободной рубахе, ослепительных белых брюках и сандалиях на босу ногу вдруг остановился, удивленно посмотрев на Иохеля, потом широко улыбнулся и прошел мимо как ни в чем не бывало. Советские моряки на него не обратили никакого внимания, одет так здесь был каждый второй, а улыбался — так каждый первый.

— Олег Михайлович, я в книжный на минутку, — сказал доктор замполиту и кивнул в направлении витрины замеченного им магазинчика.

— Охота Вам, Иохель Моисеевич, в этих книжках рыться, — пробурчал замполит. — Идите уже, только недолго. Мы Вас вон там, в теньке подождем, — и показал в сторону.

Иохель шагнул в темную прохладу букинистической лавки, прошел к полкам с книгами по медицине и вдруг услышал на чистом русском языке:

— Ну здравствуй, Иохель.

Голос показался Иохелю смутно знакомым, но он не мог даже придумать, кто в Гаване, кроме членов экипажа, может его знать. В голове одна за другой мелькали гипотезы, самой простой и доступной из них была «Это провокация». На лбу доктора мгновенно выступила испарина, ноги предательски ослабели. Он начал придумывать какой-то ответ, но ничего не шло на ум, а голос тем временем сместился из-за спины Иохеля и произнес ему прямо в левое ухо:

— Да ты, брат, похоже, меня не узнал. Богатым буду, — и нагло так хохотнул.

Скосив глаза, замерший без движения доктор увидел туриста, мельком замеченного на улице чуть раньше. Подняв взгляд с цветастой рубахи на его лицо, Иохель только и смог, что выговорить: «Твою же мать…».

Рядом с ним стоял живой и невредимый Андрей Волошин, с которым они последний раз виделись далекой уже осенью сорок первого, когда тот приезжал со своим странноватым товарищем в двести тридцать восьмую дивизию, где Гляуберзонас денно и нощно обихаживал раненых в местном медсанбате.