|
На подошвах ботинок у меня, вероятно, еще оставалась пыль Пайн-стрит. Первый раз я фактически покатился вниз по тем ступенькам, как Алиса в кроличью нору. Я мог себе это вообразить. Сам я получил хоть какую-то подготовку, хоть и довольно убогую. А впрочем, мог ли существовать какой-либо адекватный способ, чтобы подготовить человека к путешествию назад во времени? — Сколько времени я отсутствовал? — Две минуты. Я тебе говорил, это всегда отнимает две минуты. Не зависит, сколько времени ты остаешься там. — Он закашлялся, сплюнул в пачку свежих салфеток и, сложив их, спрятал в кармане. — И когда ты спускаешься по ступенькам, там всегда девятое августа 1958 года, 11:58 дня. Каждый визит туда является первым визитом. Куда ты ходил? — В «Кеннебекскую фруктовую». Выпил рутбир. Просто фантастическая штука. — А как же, все тогда на вкус было лучше. Меньше было консервантов или еще чего-то. — Ты знаешь Фрэнка Аничетти? Я встретил его семнадцатилетнего. Каким-то образом, вопреки всему, я ожидал, что Эл рассмеется, но он воспринял это как само собой разумеющееся. — Конечно, я видел Фрэнка много раз. Но он меня только раз — там, у меня есть ввиду. Для Фрэнка каждый раз — первый. Он приходит, не так ли? Только что из «Шеврона» . И сообщает своему отцу: «Тайтес загнал грузовик на подъемник. Говорит, что где-то около пяти будет готов». Я слышал это, по меньшей мере, раз пятьдесят. Не то чтобы я заходил во «Фруктовую компанию» каждый раз, когда возвращался туда, но, когда заходил, всегда это слышал. А потом заходят леди, выбирают фрукты. Миссис Симондс с подружками. Это как смотреть тот же самый фильм снова, и снова, и снова. — Каждый раз — первый, — я проговорил эту фразу медленно, делая паузу после каждого слова. Стараясь полностью понять ее смысл. — Правильно. — И каждый человек, которого там видишь, видит тебя впервые, не имеет значения, сколько раз вы виделись до этого. — Правильно. — Я могу вернуться туда и буду иметь один и тот же разговор с Фрэнком и его отцом, а они этого и не будут знать. — Снова правильно. Или ты можешь что-то изменить — заказать, скажем, вместо рутбира, банановый сплит — и остаток вашего разговора пойдет в другом направлении. Единственный, кто, как кажется, что-то подозревает, это мистер Желтая Карточка, но он такой всегда вхлам упитый, что и сам не понимает собственных чувств. То есть, если я не ошибаюсь в отношении того, что он вообще что-то чувствует. Если все-таки чувствует, это, вероятно, только потому, что сидит возле кроличьей норы. Или как там это назвать. Возможно, там присутствует какое-то энергетическое поле. Он... Тут его вновь пронял кашель, и договорить он не смог. Смотреть, как его согнуло, как он ухватился за бок и старается спрятать от меня, что ему больно — как его разрывает изнутри на куски, — было само по себе болезненным. «Так он долго не продержится, — подумалось мне. — Ему неделя осталась до больницы, а то и меньше». Не потому ли он и позвонил по телефону мне? Так как хотел кому-то передать свою удивительную тайну, прежде чем рак закроет его уста навеки? — Я думал, что смогу сегодня передать тебе все детали этого дела, но нет, — сказал Эл, когда вновь овладел собой. — Должен пойти домой, принять свой наркотик, задрать ноги. Я сроду никогда не принимал ничего более сильного, чем аспирин, а это говно, оксиконтин, вырубает меня молниеносно. Просплю часов шесть, а потом некоторое время буду чувствовать себя более здоровым. Более крепким. Ты не мог бы зайти ко мне где-то в половине десятого? — Мог бы, если бы знал, где ты живешь, — ответил я. — Небольшой коттедж на Вайнинг-стрит. Номер девятнадцать. |
