Еще три секунды — и веревка падает на мое правое плечо. Чудо! Я схватился за нее обеими руками и дважды обмотал вокруг левого запястья, поскольку на слабое тело надежды уже не было никакой. Сделав вдох (возможно, что один из последних), я нырнул и почувствовал, как веревка больно тянет мою кисть, но это меня уже не волновало. Оставалось только надеяться, что веревка не порвется. Сначала руки, а затем и грудь выползли на песок. Жан-Марк и Чед подхватили меня под мышки и потащили. Мне было больно и холодно, я чувствовал себя полностью обессиленным и безразличным ко всему. Тут я услышал голос:
— Ты дышишь?
Я кивнул:
— Спа… сибо… Вы…
Я тяжело дышал, уронив голову на вытянутые руки и уткнувшись лицом в песок.
— Господи! Ты чуть не погиб!
Жан-Марк места себе не находил, Чед выглядел спокойным:
— Все будет о'кей. Ты спасен. Как ты себя чувствуешь?
— Мне холодно. — Я умолк, меня била дрожь. — Думаю… я проглотил… слишком много воды.
Я застонал, перевернулся, сел и медленно вытянул ноги из воды. Мой живот раздуло, он сильно болел, наметились позывы к рвоте, но я был слишком слаб, чтобы их стимулировать. Я сидел и смотрел на водоворот, где чуть было не насладился последним в жизни глотком воздуха. Чед предложил мне сухую трикотажную рубашку, но, даже обсохнув, я все равно мерз; надо было двигаться, чтобы согреться. Только через пять минут я наконец-то смог встать и некоторое время бродил покачиваясь, с трудом сохраняя равновесие. При помощи Жан-Марка я поднялся на первую сланцевую полку, где и сел немного отдохнуть и прийти в себя, пока ребята собирали лагерь. Мы расслабились, адреналин схлынул, настроение было дурашливое.
— Нет, но какой снайперский бросок! — Я до сих пор был ошарашен тем, что буквально несколько секунд и сантиметров только что отделяло меня от смерти.
— Нет, но как ты сначала: «Да нафиг вашу помощь — я тону, но как-нибудь разберусь», — поддразнивал меня Чед.
Я поднял взгляд и улыбнулся, а потом все мы начали ржать.
— Ну что, готовы топать? Мне надо раскочегарить метаболизм.
— Да, — сказал Жан-Марк, — мы готовы, надевай кроссовки.
— Ха, я скинул их, когда крутился в водовороте. Придется идти назад в носках.
Кроссовки в данный момент проделали полпути в Мексику, а сандалии лежали в лагере Хавасупай.
— Мужик, нам тринадцать километров переть, возьми мои сандалии.
Чед передал мне обувь, и я расстегнул липучки. Его резиновые сандалии были мне велики, но всяко лучше, чем ничего.
Чем больше мы шли, тем лучше я себя чувствовал — организм согревался, речная вода в животе рассасывалась. Мы снова и снова обсуждали мое спасение, и я спросил Чеда, успел ли он меня сфотографировать. Чед подтвердил:
— Ты получился, как раз когда с диким воплем прыгал со скалы.
— Ну, тогда оно того стоило, раз успел щелкнуть, — сказал я с сарказмом, но на самом деле был рад, что у меня будет фотография, запечатлевшая самый идиотский поступок в моей жизни.
В какой-то момент Жан-Марк вдруг упомянул, что в их закладке над Муни спрятана бутылка «Столичной», и весь остаток пути мы только об этой бутылке и говорили. В предвкушении водки мы устроили финишный рывок на последние пять километров и одолели их за час, плескаясь в ручьях, прыгая по сланцевым полкам, абсолютно счастливые. Потом мы ретиво выпили почти всю водку и, когда уже темнело, отправились за Соней, чтобы составила нам компанию в ночном купании под водопадом Хавасупай. Мы вспоминали и заново переживали историю с моим прыжком, исчезая в темноте и опять возникая в лунном свете, как персонажи из «Голубой лагуны». После того как с водкой было покончено, наша четверка выбралась из воды и не очень твердо двинулась в темноту. |