* * *

В то время как наш герой, ожесточенно действуя локтями, проталкивался в трамвае к выходу, чтобы выйти у Сыромятников, в одном из московских клубов сослуживцы Алексея Абрамыча коллективно терзались угрызениями совести.

– По-моему, мы все-таки слишком уж зло разыгрываем старика: у него может из-за нас пропасть встреча нового года, – произнес наиболее мягкосердечный из них, обводя рассевшихся вокруг стола сослуживцев увлажненным взором.

– Да-а-а, – протянули хором остальные и опечаленно покачали головами.

– Но, с другой стороны, товарищи, пусть он побегает немножко с тарелками подмышками. Небось, он нас не пожалел, когда разыгрывал в последний раз.

Все углубились на минуту в воспоминания, и лица их понемногу приняли жестокое выражение.

– Пусть побегает, – решили они, наконец. – Побегает, а потом обязательно придет сюда.

Прошло, однако, пятнадцать, двадцать минут, полчаса. Потом часы пробили двенадцать, все закричали «ура», музыка заиграла туш. А Алексея Абрамыча все не было видно. Разошлись часа в три ночи, полные позднего раскаяния.

* * *

В квартире № 39 Алексея Абрамовича встретили дружными приветствиями и аплодисментами.

– Со стихами или без стихов, товарищ Схимников?

– Со стихами, конечно, со стихами, – откликнулся он и озабоченно справился. – Тарелки кому сдавать?

Избавившись от тарелок и уксуса, Алексей Абрамыч осмотрелся. В большой комнате толпилось человек десять его знакомых по работе в радио артистов, певцов, музыкантов, человек пятнадцать незнакомых граждан и никого из его сослуживцев.

«Ищут, небось, голубчики, тридцать вторую квартиру», – подумал он не без злорадства.

Скрипач Петриков подвел Алексея Абрамыча к седоусому гражданину в новом шерстяном костюме и с орденом Ленина.

– Знакомьтесь, – сказал он, – мастер Энергокомбината Алексей Петрович Степанов, кавалер ордена Ленина и ответственный съемщик данной квартиры, а это, Алексей Петрович, – известный поэт юморист Алексей Абрамыч Схимников.

Минут за десять до наступления нового года с катка, запыхавшись, прибежал сын Алексея Петровича, вузовец Володя.

– Неважные, наверное, конечки? – сочувственно спросил тоном матерого знатока Схимников. Он написал за последний год минимум два десятка стихотворений, в которых в порядке жестокой самокритики развенчивал качество этих популярных средств кругового передвижения. – Разболтанные, наверное, конечки?

– Да нет, почему же? Коньки уже стали делать сейчас неплохие, – возразил на ходу Володя и бросился ставить электрический чайник. Он вспомнил, что не успел побриться.

К великому изумлению Алексея Абрамыча чайник повел себя вполне добросовестно. Он исправно вскипятил воду, не распаялся. Чайник, как выяснилось из расспросов, имел на редкость ровный характер и вел себя точно так же уже добрых полтора года.

Но вот часы пробили двенадцать, собравшиеся подняли бокалы, посыпались тосты. Алексей Абрамыч прочитал заготовленное еще заранее стихотворение-тост. Все долго хлопали.

Вскоре на столе появился огромный поджаристый гусь, и Алексей Абрамыч наряду со всеми остальными гостями вкусил этой пищи богов. А затем начался настоящий концерт. Актеры читали рассказы. Скрипачи, пианисты и певцы, как торжественно объявлял каждый раз Алексей Абрамыч, взявший на себя роль конферансье, выступали в собственном репертуаре.

Только в половине четвертого Алексей Абрамыч вспомнил и обеспокоился о судьбе своих сослуживцев, так и не появившихся на этой вечеринке. Он высказал хозяину квартиры беспокоившее его чувство; услышав ответ Алексея Петровича, в изнеможении опустился на стул.