Я уже приготовил речь.

– Виктор, – собирался я сказать, – мне очень не нравится поведение Поляковых. Они предают революцию на глазах всех жителей нашего города. Они ходят в церковь и молятся там богу, которого определенно нет на свете. Они гуляют с девушками, которые, может быть, через несколько дней будут гулять с польскими офицерами. Я считаю, что надо принимать меры. Надо их арестовать, Виктор, и расстрелять, чтобы другим не было повадно, чтобы никто не смеялся над Российским коммунистическим союзом молодежи.

Тут Виктор мог бы у меня спросить:

– А какое тебе, собственно говоря, дело до комсомола, когда сам ты совершенно беспартийный молокосос.

Я бы тогда ответил:

– Да, не спорю, я беспартийный. Но сейчас, когда пушки гремят и каждую минуту в город могут войти поляки, я очень прошу принять меня немедленно в ряды комсомола…

Утром я пошел в комсомольский штаб. Я прошел уже добрую половину пути, когда польские снаряды стали разрываться над самым городом. И тогда весь город пришел в движение. Тоскливо загудели паровозные гудки, и эшелоны, скрипя и дребезжа, потянулись на восток. Сотни оборванных красноармейцев заметались по городу, и мы, мирное население, разбежались из учреждений, из школ, из магазинов и заводов домой по своим норам.

Я пробегал по опустевшим улицам, мимо изъеденных временем заборов. На них еще висели плакаты, кричавшие об обороне Петрограда. Красноармеец в шлеме тыкал в меня пальцем. Он спрашивал меня:

– Ты записался добровольцем?

Я бежал вдоль улиц по скрипящим дощатым тротуарам, и меня, встречали мертвые глаза домов, с наглухо закрытыми ставнями. Вдали прогремела и скрылась в пыли последняя пулеметная повозка. У походной кухни отвалилось колесо, и она осталась сиротливо посреди пустой улицы. Одиноко прозвучала последняя очередь пулемета, и наступила необыкновенная, звенящая тишина.

Дома в полумраке гудели большие сытые мухи. Сквозь щели ставень на пол ложились острые солнечные лучи. Видно было, если посмотреть в щелку, как в соседнем саду лениво купались в жарком августовском солнце лапчатые листья каштанов.

И вот вдоль улицы, перебегая от дома к дому, прижимаясь к серым дощатым заборам, промелькнуло несколько фигурок в обмотках, серых мундирах и смешных фуражках с четырехугольным верхом. Над широкими, обшитыми галунами козырьками фуражек белели аляповато выштампованные из жести горделивые орлы.

В город вступили поляки.

Через неделю я пошел на старый рынок. Мой отец тогда долго и безуспешно искал работы, и я понес на рынок продавать самые дорогие свои сокровища – цветистые комплекты журнала «Мир приключений».

Я спускался к базару по крутой и узенькой средневековой уличке и в ряду новых вывесок старых лавок, торжественно открытых после ухода наших войск я увидел одну, которая потрясла меня, несмотря на чрезвычайную свою будничность:

Оптовая и розничная

ТОРГОВЛЯ МЫЛОМ

Бр. ПОЛЯКОВЫ и Кº

Фирма существует с 1898 года

Я не помню, как я вошел в этот магазин. Долго я не мог выговорить ни слова. Я горестно переживал первое в моей жизни глубокое, и горькое разочарование в людях.

– Проше пана, – радушно приветствовал меня старший Поляков – Костя. – Прикажете мыла? Могу предложить превосходное довоенное мыло Жукова.

Он определенно не хотел меня узнавать.

– Костя, – еле выдавил я из себя и поперхнулся. Красные большие круги пошли перед моими глазами. – Костя, почему вы это сделали?!

– Ничего не понимаю, – развел руками старший Поляков и обратился к своему брату.

– Ты не знаешь этого молодого господина?

– В первый раз вижу, – цинично ответил тот и занялся вошедшим покупателем.