|
Игла. Ее раскаляют на спиртовке до красного каления и вводят в то место, где таится твоя болезнь. Болезнь просто-напросто выжигают. Но я должен предупредить, Эрик. Лечение небезопасно. Даже в руках такого искусного хирурга, как тот, о котором я тебе говорил. Поэтому решаешь ты и только ты. Может случиться и так, что после вмешательства ты будешь немного другим человеком, не совсем тем, кем доселе был. Подумай. Если согласен, я вернусь завтра же. Уже с ним. Это он настоял, чтобы я показал тебе инструменты и разъяснил опасности.
В голове у меня все перемешалось. Каннибалы на Бартелеми, разговоры с Фальбергом, брачная ночь, рабы в трюме, цепи, вырванные с корнем франжипани… и внезапно пришел ответ на вопрос, заданный Тумасом, который в своем помешательстве вообразил себя дьяволом. Сатана всегда рядом… истина проста и очевидна. Чему удивляться? Мир, в котором мы живем, и есть истинный ад. Адский огнь, который мы сами зажгли и неустанно раздуваем ложью и дикой, отвратительной пляской неуемного тщеславия. И что за разница? Тумас всего лишь разыграл передо мной шараду, но и сам дьявол на его месте не выразился бы лучше. «Вот же я! Среди людей»… И зачем нам какой-то дьявол, когда есть мы? Мы и есть истинные дьяволы — друг для друга. Здесь так темно… Горящие свечи не дают света. Болотные огни, не более того. Или огни святого Эльфа, которые мне пришлось видеть на шхуне. Светят, но не освещают. Что ж… Тихо Сетон предложил мне выход. А почему бы нет? «Будешь другим человеком» — и что в этом плохого, если вспомнить, кто я сейчас? Слезы благодарности полились еще до того, как я дал ему ответ. — Да. Тысячу раз — да. Тысячу раз да… Господи, это же ее слова! Ее поцелуй… Как бы я хотел вновь почувствовать его на губах, пусть и в последний раз.
Часть вторая. Пропавшие часы
Забытый солнцем край, войной опустошенный, Край, политый слезами батрака, Он спину гнет, последних крох лишенный, На тех, чья жизнь и без того легка. Карл Густав аф Леопольд, 1794 Лето 1794
1
В кабаках и на всех углах шепотки: конец близок. С опозданием дошла новость: Армфельт, сердечный друг покойного короля, не примирился с изгнанием и готовится к возмездию. Ездит из страны в страну, собирает армию. Ходят слухи: якобы побывал даже в России у самой Екатерины, и настолько проникновенно рассказывал, как оскверняют в его стране память почившего монарха, что императрица расплакалась и в расстроенных чувствах заявила: все обиды побоку. Прощаю своего кузена Густава за поражение в первом Роченсальмском сражении. Перешептываются: спасение близко. Со дня на день Армфельт обогнет Корабельный остров на своем фрегате, а за ним — русские паруса до самого горизонта. Только вообразите! Без всякого сопротивления, под восторженные крики сойдет опальный граф на берег, и герцог Карл, регент и опекун кронпринца, получит, что заслужил. Вообще-то надо отдать ему справедливость: ничего он не заслужил; человек он не злой, единственный недостаток — слабоволие. Он и к власти-то особенно не стремился. За эти два кошмарных года все видели, как он от этой власти открещивался: позволил барону Ройтерхольму творить все, что тому вздумается. От имени, разумеется, малолетнего кронпринца и регента. Чуть ли не в каждом кабаке шепотом и с надеждой пересказывают, кто из сильных мира сего кому, когда и что сказал… А к вечеру, когда начинают дымить свечи и возбуждение спадает, звучат и иные голоса. Дескать, кто же станет отрицать? И голод был, и сыновей наших посылали на смерть, но ведь такое случалось и раньше. При Карле-то Двенадцатом, говорят, еще хуже было. Зато никогда тут, в нашей северной провинции, не играли столько на театре, не было таких умопомрачительных представлений, такой роскошной, поистине столичной оперы, никогда так свободно не говорили по-французски при дворе! В окнах королевского дворца по ночам горит странный свет. |
