Мы вышли на улицу. Парасейчук и Косынкин забрались в коляску, и в ней стало тесно.

— Вы остаетесь, — сказал я подполковнику Касторскому.

—Но… — протянул он.

— А коляску мы забираем, — перебил я и извиняющимся тоном добавил: — Война, сударь.

<style name="321">Глава 26

Мы подъехали к усадьбе. Старинные палаты возвышались над садом, и чем-то недобрым сразу же повеяло от дома. Ворота были закрыты. Я спустился на землю и подошел к ним. Думал, что хозяйский пес поднимет лай и кто-нибудь явится на шум. Но ни единого звука я не услышал и ни одной живой души не заметил, если не считать черного кота, лежавшего на крыльце и, судя по глазам, желавшего, чтобы я поскорее провалился.

Двери в дом оказались заколочены досками. Хозяева бросили его, бежав из Москвы вместе с челядью. И только черный кот полагал, что как-нибудь поладит с французами.

В маленьких окнах второго этажа мелькнула чья-то тень. Я взмахнул рукой, но неизвестный соглядатай более не показывался.

— Что-то народ здесь негостеприимный! — крикнул я подручному Яковлева.

— Там сбоку еще один вход, свободный, — отозвался он.

Подошел полковник Парасейчук, надавил плечом, раздался треск, и ворота открылись. Коляска проехала во двор. Мы с Олегом Николаевичем поднялись по лестнице, он без всяких усилий оторвал доски, вновь поддал плечом, двери с шумом распахнулись, и мы вошли внутрь.

Странный дух царил в этом доме: пустота сочеталась с необычной чистотою. Хозяева аккуратно собрали и увезли с собою все ценные вещи. Но перед тем как покинуть дом, тщательно прибрались в нем. Очевидно, они рассчитывали по истечении непродолжительного времени вернуться и зажить прежней жизнью.

Я представил себе, какое жестокое разочарование ожидало их. Сейчас они укрылись где-нибудь в Нижегородской губернии, у родных или в собственном имении. А здесь, в Москве, их дом уже облюбовала команда поджигателей.

—Эй, кто здесь есть? А ну выходи! — крикнул я.

На узкой лестнице, ведущей наверх, показалась сумрачная фигура. Мужик — по виду из числа таких же оборванцев, каких я видел в «Волчьей долине». Но теперь он обогрелся, нашел кров над головою, и хамство поперло наружу.

— Че надоть? — отвратительным скрипучим голосом спросил он.

—Где дама, которую вас оставили сторожить? — спросил я.

Из-за его спины вышел еще один бродяга с топором за кушаком. Насупив брови, он выкрикнул:

—Ступайте-ка отседова, господа, по-хорошему!

Я поднялся по лестнице, схватил одного за ворот, рванул, и он загромыхал вниз по ступенькам. Второго я треснул по морде. Из носа его хлынула кровь.

— Веди к барыне! — приказал я и добавил мужику по уху.

Внизу охал и матерился его товарищ. Отворилась входная дверь, в дом вошли надворный советник Косынкин и подручный Гаврилы Яковлевича. Они с пониманием посмотрели на корчившегося и стонавшего мужика и поднялись за нами наверх.

—Еще в морду? — рявкнул я.

Мужик пошел вперед. Мы пересекли анфиладу комнат, в которых обнаружилось целое племя отребья. Смрад шибанул в нос.

—Как же это нижний этаж вы не загадили? — спросил я.

—Нижний этаж в порядке должен быть, — пояснил товарищ Яковлева. — Чтобы француз без опаски внутрь зашел.

— И что? Вы рассчитываете, что это войско расправится с солдатами Наполеона? — Я кивнул на оборвышей.

—Подожжем, авось сгорят, — ответил тот.

—Тоже мне партизаны, — хмыкнул я.

У входа в последнюю комнату дежурила баба неопределенного возраста с испитой физиономией.