— Я расскажу вам, кто во всем виноват. — Киска Белнэп увела меня от генерального прокурора. — Я во всем виню Бристоу. С той минуты, как этот человек стал министром финансов, он начал рваться к президентскому креслу. Но генерал Грант — святой, чего только ему не пришлось вытерпеть от этого ужасного интригана, все время твердящего о реформах, как… как Карл Шурц! — Она произнесла имя, хуже которого не в состоянии была придумать (Шурц — немец по рождению, журналист и реформатор).

— Или губернатор Тилден.

— О, я слышала, что он сильно пьет, и кое-что похуже! Если вы знаете, что я имею в виду.

Я не знал, но Киска настоящая кентуккская дама, чтобы позволить себе распространяться на такие деликатные темы.

— А теперь у меня для вас настоящий сюрприз, мистер Скайлер. Я пригласила специально ради вас самую популярную романистку нашей страны, эту маленькую женщину, что стоит сейчас прямо перед вами, которая прожила всю свою жизнь здесь, в Вашингтоне. Это наша собственная и ни с кем не сравнимая литературная львица, миссис Саутворт!

Маленькой женщине было далеко за сорок, у нее простое лицо и печальная осанка. Да, Киска права: Саутворт, вполне вероятно, самая популярная романистка Америки. И разумеется, самая богатая, потому что Боннер печатает в «Леджере» все, что она ни напишет. Год или два назад публике предложили — и она радостно проглотила — полное собрание ее сочинений в сорока двух томах! Я видел все эти сорок два тома в гостиной Белнэпов, каждый с автографом.

— Я следила за вашими статьями в «Леджере». — Миссис Саутворт произнесла это любезно-снисходительно, как и подобало королеве беллетристики в присутствии простого политического обозревателя.

— Вы так добры.

— Вы, кажется, никогда не писали романов, мистер Скайлер?

— Упаси бог, нет, — моментально ответил я. — Я главным образом историк.

— Ваше описание аморального двора французской императрицы убедило меня в том, что вы, пожалуй, обладаете даром волновать своим воображением сердца и умы женщин, где бы они ни жили, в роскошных дворцах или скромных хижинах.

— Вы мне льстите…

Но на уме у романистки было совсем иное:

— Пожалуйста, представьте меня своей дочери. В настоящий момент я пишу о благородной женщине из Европы, и мне бы очень хотелось кое о чем ее расспросить.

— Эмма будет счастлива. — Я представил их друг другу, к смущению Эммы, а также генерального прокурора, который произвел на мою дочь столь же благоприятное впечатление, сколь на меня отталкивающее.

Затем я познакомился с напыщенным конгрессменом с весьма подходящим именем Клаймер \ Это председатель одной из комиссий конгресса, а значит, местный колосс.

— Мы с Белнэпом делили одну комнату, когда учились в Принстоне, — сказал он. — Я о нем необычайно высокого мнения.

Однако наш очаровательный хозяин меня не интересовал. Я по-прежнему шел по следу Бэбкока. Клаймер мало что мне сообщил.

— Я думаю, что генерал Грант иной раз слишком предан своим старым военным друзьям, — сказал он.

— Мне интересно, насколько президент отдает себе отчет в происходящем.

— Он совсем не дурак. Что бы ни думали он нем в Нью-Йорке.

— Но почему же он выгораживает Бэбкока, который совершенно очевидно виновен?

— Я полагаю, сэр, надо дождаться приговора суда. — Меня жестко поставили на место.

— У меня есть информация из первых рук, — довольно сердито отпарировал я, — о грантовских назначениях на заграничную службу.