— Теперь будет суд, — сказал Чендлер. — Мы не можем этого избежать. Но у них не хватит голосов, чтобы осудить нас. — Это «нас» было просто восхитительно. — Требуются голоса двух третей сената. К тому же немало сенаторов полагают, что нельзя предать импичменту и осудить человека, уже не занимающего должность.

— Господин министр, как все это отразится на предстоящих выборах? — Я исправно играл свою роль серьезного, но дружественно настроенного журналиста.

— Вполне возможно, что республиканская партия потерпит поражение, — безучастно отозвался Зах Чендлер.

Бочонок повернулся вокруг своей оси.

— И все из-за негодяя Марша — извините, княгиня, — и его чертовки-жены.

— Зло извечно сопутствует делам человеческим, — нараспев сказал Чендлер.

Они просто неподражаемы. Вина переложена на Маршей, и, таким образом, эта никому не ведомая чета будет ответственна на вечные времена не только за крушение надежд на третий срок генерала Гранта, но и за возможный финал шестнадцатилетнего безмятежного правления республиканцев.

Я посмотрел на Эмму, опасаясь, как бы она çç расхохоталась, но она сидела мрачная, как на похоронах. Я чувствовал себя в этой комнате предателем, потому что с каждым словом Заха Чендлера я представлял со все большей определенностью — и радостью — факт президентства Тилдена.

Но Зах Чендлер думает иначе.

— Человек, которому это больше всех пойдет на пользу, — Бристоу.

— Ваша партия выдвинет его кандидатуру? — Мне не следовало говорить «ваша», но Чендлер, кажется, ничего не заметил и продолжал относиться ко мне как к одному из «своих».

— Если такое случится, я убью его! Клянусь! — Эти слова донеслись с синего плюшевого шезлонга.

— Его ждут нелегкие времена, — вкрадчиво сказал Чендлер. — Я не думаю, что «стойкие» пойдут за человеком, который покрыл грязью генерала Гранта.

Белнэп сел в кресло напротив нас. Мне было его искренне жаль. Он принял деньги за оказанные услуги, но у меня язык не поворачивается назвать его дурным человеком. Он просто жертва этого места, и я имею в виду не столько милую сердцу Эммы Африку, как мы окрестили столицу этой страны, но саму страну — этот сильный, уродливый, клокочущий мир, посвятивший себя заколачиванию денег любой ценой. Конечно, если бы правосудие распространялось на всех и каждого беспристрастно, то большая часть конгрессменов оказалась бы в тюрьме, а гостей на приемах миссис Астор заметно поубавилось.

Что же до самого Гранта, то для меня это глубокая загадка, которую Белнэп усугубил, сказав:

— В последний раз, когда я разговаривал с генералом Грантом — все это уже началось, — я сказал ему: «Какой длинный и странный путь мы прошли, вы и я, от битвы при Шайло и Виксбурга», а он ответил: «И конца ему пока не видно» — что бы это ни значило.

3

Полночь. Эмма легла, она совсем выбилась из сил, а я должен еще попытаться осмыслить вечер, проведенный в Белом доме.

Долгожданное приглашение наконец-то поступило, «большой» обед был дан в честь дуайена дипломатического корпуса барона Якоби, болгарского посланника. Из сотни гостей примерно половину составляли дипломаты и иностранные гости, категория людей, к которой, по мнению советников Белого дома по приемам, относимся мы с Эммой.

— Любопытно, — заметил Нордхофф; мы пили с ним персиковый нектар с крем-содой в аптеке на первом этаже отеля. — Не спускайте глаз с госпожи Грант.

— Почему? Может стащить бумажник? — Вот так мы говорим о наших правителях.