— Откуда я знала, что у нее выпадут волосы? Очевидно, они не слишком крепко держались. Я пошлю ей шляпку.

Эмма ушла переодеваться к обеду. Я проводил Нордхоффа до двери.

— Что дальше? — спросил я.

— Собираем новые улики. — Снова этот загадочный взгляд.

— Где вы их берете?

Не спрашивайте! — Он начинает меня раздражать.

— От Бристоу?

— Бристоу честный человек. Это факт.

— Но вряд ли его можно назвать лояльным по отношению к своему президенту, партии…

— Он лоялен по отношению к своим принципам.

— Вот вы о чем. — Меня мутит от принципов, действительных или надуманных.

— Так или иначе, в свое время я все расскажу. А сегодня вечером вам будет прелюбопытно посетить стан врага.

— Мне трудно думать о Гарфилдах как о врагах. В конце концов, он мой преданный читатель.

— Не говоря уже о том, что он ваш соавтор.

Я вдруг оказался в затруднительном положении. Мне нравится Гарфилд, и мне не по душе его обманывать. Однако он мне лгал, вынудил меня дать Блейну время ответить на выдвинутые против него обвинения. И все же я чувствую себя неловко, когда обедаю в доме Гарфилда и он сообщает мне что-то доверительное… но ведь я ему не доверяю. Хватит сентиментальничать. Я среди хищников. Это Африка.

Мы с Эммой опоздали к обеду; нас задержала тропическая гроза, внезапно разразившаяся над городом в час заката. Громы и молнии, порывы ветра и ливень превратили немощеные улицы в вязкое болото; лошади спотыкались, кареты скользили, зонтики выворачивались.

Наконец наша карета остановилась на углу Тринадцатой улицы, и мы отважно ринулись в грозу, которая подхватила нас, как тряпичных кукол, швырнула к стене очаровательного красно-кирпичного дома Гарфилдов, похожего на все другие красно-кирпичные дома этого города. Порывом ветра нас внесло в чуть приоткрытую ухмыляющимся слугой парадную дверь.

Внутренность дома точно такая же, как и в других домах, которые мы посетили. Слева от вестибюля гостиная с неизменным пианино и выложенный изразцами камин. Справа — семейная гостиная, и дальше за ней — столовая.

Гости были в левой гостиной; ее единственная отличительная черта — пара китайских ваз, которые, как сказала Эмма, «восхитительны»; Лукреция Гарфилд была явно польщена, что ее вкус одобрен Эммой, признанным авторитетом в области всех видов того, что я теперь тоже обозначаю словом стил.

Собралась уже дюжина гостей, среди них в. нушающая мне благоговейный ужас мадам Гарсиа, которая принялась флиртовать со мной самым пугающим образом, оглушая французскими словами с тяжелым акцентом, при этом выставляя напоказ нечто необьятное, не вмещающееся в пурпурные муслиновые шатры, едва удерживаемые хрупким каркасом из китового уса, и потому воспринятое мной как вдвое большее количество грудей, чем полагается нормальной женщине.

Описывая ее откровенные заигрывания, я вдруг подумал, что за все время, проведенное в Вашингтоне, у меня не было ни единого любовного приключения. Пуританин Нордхофф мне тут не помощник. И действительно, когда я осведомился разок-другой, он обратил мои слова в шутку. Видимо, он считает меня слишком старым для подобных развлечений. Официант в баре «Уилларда» предложил как-то сводить меня в заведения на Девятой улице, но я в тот день не был расположен. С тех пор мой гипотетический чичероне куда-то исчез. Достопримечательностью города являются мулатки— «ярко-желтые» девицы, и, должен признаться, раз или два я встречал на улице поистине восхитительных полукровок, которые видятся в томительных грезах даже во время слушаний в конгрессе. Ах, если бы Джейми Беннет оказался здесь и поруководил своим старым дядющкой!

Гарфилд представил меня гостям.