— Скоро, мистер Скайлер, вы окажете нам честь. Я в этом не сомневаюсь.

Мадам Гарсиа обожгла меня взглядом своих черных глаз.

— Я приведу его, мистер Кинг! Он вполне разделяет нашу страсть к Искусству и Жизни с большой буквы!

Взрывные звуки, которыми она произнесла слово «страсть», швырнули меня в объятия барона Якоби; он взял мои руки в свои и воскликнул:

— Подумать только, мистер Скайлер, скоро я буду звать вас «папочка»!

Лукреция Гарфилд сочла эту шутку безвкусной. Однако мы с Эммой остались довольны. Нечего и говорить: заметку Фэй прочитали все.

Эмма сохраняет невозмутимое спокойствие.

— Вот уж не мечтала, что месть миссис Фэйет Снед окажется столь очаровательной и лестной для меня, — сказала она барону.

Я оставил Эмму на попечение Якоби и подошел к английскому посланнику сэру Эдварду Торнтону и его супруге, парочке, какие в изрядных количествах плодит британское министерство иностранных дел. Был также и Зах Чендлер; когда мы пожимали друг другу руки, Гарфилда позвали встретить новых гостей, тоже застигнутых грозой, которая по-прежнему завывала и гремела за стенами дома.

— Сэр, как вам понравился сегодняшний ответ Блейна?

— Увы, не слышал. Мне в это время удаляли зуб. — Я поднес к губам платок, который сегодня постоянно сжимаю в руке. — Ответ? — Анестезирующий газ затормозил мои реакции; весь этот грозовой день и вечер всплывают, точно сон, в моей памяти. — Вы хотите сказать, что он отвечал мне?

— О сэр, не будьте так скромны. Вы вызвали настоящее смятение. — Чендлер улыбнулся; у него крупное серое лицо, изборожденное морщинами, с акульим ртом и безжизненными глазами. Вот уж не скажу, что министр внутренних дел мне симпатичен.

— По крайней мере наши друзья Белнэпы хоть на время исчезли с первых газетных полос.

Чендлер кивнул.

— Небольшое, но все же утешение. Мы это ценим.

— Импичмент продолжается?

— Поскольку демократы контролируют палату представителей, импичмента не избежать. Конечно, все это незаконно. Как можно отстранить от должности и предать суду члена кабинета, который уже не является членом кабинета?

Я ничего не добавил к этому тонкому конституционному спору, поскольку с очередным порывом ветра и раскатом грома в комнату, подобно дьяволу, ворвался Джеймс Г. Блейн и замер в дверях. Гарфилд мгновенно заключил его в свои специфические объятия; потянув Блейна куда-то вбок, он совершенно закрыл собою миссис Блейн.

Раздались аплодисменты; аплодировали все, кроме иностранцев — и меня. Великий человек медленно шествовал по гостиной, торжествующе улыбаясь, принимая поздравления, пока не подошел ко мне; тогда улыбка его стала веселой и заговорщической.

— Мистер Скайлер, теперь вы знаете, что сегодня утром я говорил исключительно для вас. Да, сэр, я обращался прямо к вам. В тот момент, когда я увидел вас на галерее для прессы, я сказал себе: если мне не удастся убедить Скайлера, который сидит там и скептически смотрит на меня, то мне лучше бросить политику и вернуться в Кеннебек. Поэтому… — он сделал драматическую паузу, — каков будет ваш приговор? Откройте мне всю правду, какой бы страшной она ни была!

— Страшная правда, сэр, состоит в том, что я был не на галерее, а у дантиста.

— Так это были не вы? — Пойманный на своей великолепной лжи, Блейн отреагировал не менее великолепно: — Значит, я от всей души обращался к вашему двойнику, поддельному Чарлзу Скермерхорну Скайлеру!

— Но все рассказывают мне, что ваша речь была из чистого, отнюдь не фальшивого золота!

Впервые Блейн взглянул на меня с неподдельным интересом; вполне очевидно, что этот спектакль — пусть не вполне правдоподобный — доставляет ему удовольствие и ему приятно сознавать, что его игра оценена.