— Говорят, что пьеса не очень хороша, — извиняющимся тоном сказал Джон. — Однако в ней есть ужасно комичный персонаж — китаец.

Я начал рассказывать Джону о Китайском клубе в Париже, куда мы время от времени захаживали покурить опиум, но тут же осекся: в прессе в последнее время масса нападок на китайцев, чье пристрастие к опиуму всегда приводится как доказательство нежелательности предоставления им гражданства. Я всегда поражался, что нация, чье процветание всецело покоится на дешевом труде рабочих-иммигрантов, заражена непримиримой ксенофобией.

Ввиду неблагоприятных рецензий на пьесу Гарта публики было мало; к тому же конец августа не лучшее время для премьеры. В театре на Юнион-сквер такая духота, что получить удовольствие было бы трудно от любой пьесы, не говоря уже об этой. Джон рассказывает, что Гарт более всего известен своим стихотворением про язычника-китайца, он считает себя другом этой затравленной расы — пишет он скорее как ее враг.

Джон извинялся за пьесу, как будто сам ее написал. Я притворился, что нахожу ее занятной, да все это и было весьма забавно, особенно во время антракта, когда Джон показал мне Сэмюела JI. Клеменса, более известного под именем Марк Твен, в чьей небольшой жилистой фигуре сосредоточилось все, что я недолюбливаю в американской жизни; так я по крайней мере думал до сих пор.

— Хотите с ним познакомиться, сэр? — спросил Джон.

— Нет, — сказал я искренне. Я никогда особенно не любил общество профессиональных писателей; а то, что этот комедиант мюзик-холла и газетный фельетонист в высшей степени профессионален, не вызывает никакого сомнения. Однако мое «нет» совпало с появлением Марка Твена прямо перед нами, и его слова «никуда не годится» прозвучали эхом моего отридания. Он разговаривал с автором пьесы, который выглядел обескураженным, как и положено драматургу в такой ситуации.

— Добрый вечер, мистер Клеменс, — сказал Джон, когда Твен вдруг повернулся к нам, точно ища спасения от своего спутника.

— Добрый вечер, э-э…

— Эпгар, а это мистер Чарлз Скайлер…

— Чарлз Скермерхорн Скайлер?

Я поразился, обнаружив, что Твен разговаривает как стопроцентный коннектикутский янки.

Однако, входя «в роль», он начинает говорить как житель фронтира; делает он это искусно и правдоподобно, под стать профессиональному актеру.

— Ну что ж, охотно признаю, что это вроде бы как честь для меня, сэр, познакомиться с вами. — Твен тут же вошел в роль, радостно пожимая мне руку. Записываю для порядка, что у него жесткая шевелюра без проседи цвета рыжей лисы. Он невысок и нетучен. Выражение лица хитрого янки периода до Гражданской войны.

— Ваше признание меня радует, мистер Клеменс. — Как его называть, подумал я, Клеменс или Твен? Следуя безупречной манере Эпгара, я назвал его Клеменс.

— Давно мечтал увидеть вас и вашу прекрасную дочь в Париже, но, увы, безуспешно, хотя изрядно о вас наслышан. — Было очевидно, что он нащупывает верный тон.

Я держался любезно, как и подобало шестидесятитрехлетнему писателю скромной репутации в присутствии мировой знаменитости сорока одного года от роду.

Драматург шепнул что-то Твену и удалился.

— Не выпить ли нам у Дельмонико, — сказал Твен, явно обрадовавшись уходу Гарта, — как только кончится этот… несчастный случай. Старина Брет не сможет составить нам компанию. Говорит, что сразу после спектакля он снова будет репетировать с труппой. Это то же самое, что приглашать парикмахера к покойнику. Пользы никакой, а всем вроде бы от этого легче.

Когда пьеса наконец кончилась, мы прошлись пешком до Дельмонико, что совсем рядом.