Когда пьеса наконец кончилась, мы прошлись пешком до Дельмонико, что совсем рядом. Джону и мне не давали ни на минуту забыть о свалившейся на нас чести, поскольку Марка Твена узнают все. Даже кучера, проезжая по Четырнадцатой улице, кричали: «Привет Марк!» А великий человек тем временем трещал без умолку.

Нас приветствовал Чарлз Дельмонико, который сообщил, что мы будем едва ли не самыми последними его клиентами, потому что они закрываются.

— Через месяц откроем ресторан на Мэдисон-сквер.

— Нет, вы только послушайте! — Твен театрально покачал головой. — Скажите, откуда возьмутся традиции в этой стране, если вы не успеваете еще привыкнуть к месту, где прилично кормят — несмотря на французские приправы, — как оно тут же закрывается?

Чарлз Дельмонико пропел гимн новому помещению ресторана и пригласил нас на торжественное открытие. Затем он подвел нас к столику неподалеку от входа.

— Мы сможем следить за всеми входящими и выходящими, а это, уверяю вас, будет поинтереснее любого спектакля. Ох уж эта пьеса! — вздохнул Твен.

Затем он выпил первый бокал виски «Олд фэшнд» а мы с Джоном начали бутылку кларета. Я слушал внимательно, чтобы записать все, что говорил идол Америки, точнее, идол всего мира.

— Подумать только: эту вещь написал мой старый друг. Впрочем, с кем не бывает. Как корь. Полный провал. О чем я искренне сожалею. У старины Брета, бедняги, началась полоса невезения. Во-первых, он переехал в Нью-Йорк. Это фатальная ошибка — для некоторых. Затем подписал выгоднейший контракт — сочинять для «Атлантик мансли». И тут же забыл, как он писал раньше, то есть своим собственным стилем. А потом попробовал читать лекции.

Не мне осуждать это занятие, потому что сам знаю, тут можно заработать кучу денег, если только у вас есть сноровка. Но старина Брет, скажем прямо, не умеет вот так просто встать и начать болтать. И это весьма странно, если вдуматься, потому что он настоящий прирожденный враль. Потом пришла очередь театра, а это, доложу я вам, золотая жила в нашем деле.

Конечно, это не для вас, мистер Скайлер. О, я глубоко уважаю ваши э-э… исторические этюды. Но нам, журналистам, место в лекционном зале; еще можно, конечно, попробовать угождать дамочкам, почитывающим журнальчики, а это, уверяю вас, тяжкая христова ноша, если вы простите мне это выражение. Но скажу честно, самые большие и, уж конечно, самые легкие деньги, какие я заработал — а они текут до сих пор, — принесла пьеса, которую поставили по роману «Позолоченный век»…

— Я видел ее, мистер Клеменс. — Джон — страстный театрал. — Она мне очень понравилась, сэр. Особенно ваш полковник Селлерс.

— Рад, что понравилась, потому что, если бы вам и другим она не понравилась, я не получал бы раз в неделю кругленькую сумму, что так радует мою душу. Особенно после плохих рецензий на роман. «Чикаго трибьюн» — пусть эта газетенка снова сгорит дотла — назвала книгу чистым надувательство Му но это ничто в сравнении с тем, что написал обо мне подонок Уайтлоу Рид в «Трибьюн». Наверное, вы читали. Но я заставил его заткнуться, как в свое время заставил «Ивнинг пост» вдосталь нахлебаться водички. Знаете, конечно, что позволила себе «Пост». А может, вы в Европе это пропустили? Они написали, что я заплатил из своего кармана за обед, устроенный в мою честь! Я подал в суд и выиграл. Скажу вам прямо, старый Брайант — это лицемерная лиса, забравшаяся в курятник.

Он продолжал в том же духе. Твен очень серьезно воспринимает все, что пишут о нем в печати. Видимо, такова цена, которую приходится платить за популярность, а вообще-то в Соединенных Штатах нет ни одной газеты, к мнению которой умному человеку стоило бы прислушиваться.