— Теперь есть. Вы его изобрели!

— Я бы так хотела, чтобы вы и Эмма провели лето в Ньюпорте, и дни будут лететь, подобно минутам, когда мы будем наслаждаться своими courteurs.

— Но мистер Сэнфорд?..

— Надеюсь… он займется политикой.

— О боже!

— Я одна из тех немногих женщин, кого не пугает перспектива иметь соседом за обеденным столом сенатора Конклинга.

— А мне-то казалось, что на это громадное красивое сооружение огромный спрос.

— Только не среди нам подобных, которые ничего не хотят и слышать о Вашингтоне. К тому же этот гусак чрезмерно тщеславен.

— И вы хотите, чтобы ваш муж стал похож на сенатора Конклинга?

— До некоторой степени да. Конечно, считается немодным, чтобы люди, подобные Биллу, занимались политикой. Зачем ему это? Или любому из нас? В конце концов, мы покупаем сенаторов, а сенаторы покупают голоса на выборах. И все же мне кажется, что для Билла это подходящее занятие. Оно даст ему интерес к жизни.

— А вы бы хотели жить в Вашингтоне?

— О боже, нет, конечно! Я была бы тогда как миссис Конклинг и занималась бы садоводством, как она, — где ж это? В У тике?

Эмма и я признались друг другу в том, что нам до некоторой степени жаль уезжать из Нью-Йорка.

— И все же поездка в Вашингтон — само по себе приключение. — У Эммы отличнейшее настроение.

— Для меня — безусловно. — Я не сказал, как меня страшит предстоящая работа. Каждый день я получаю меморандум от Джейми. Списки людей, с которыми я должен встретиться, а также ключи от бесчисленных сейфов, где запрятаны политические секреты.

К счастью, я полностью поглощен другой работой. Отвратительнейшее эссе о смерти императора готово. Длинный и, вероятно, чересчур усложненный анализ Кавура и Савойского дома передан Годкину в «Нейшн». Предвыборная биография губернатора Тилдена подождет, пока съезд не выдвинет его кандидатуру: на этом настоял мой издатель мистер Даттон. А пока Биглоу и Грин усадили за работу свою рекламную команду: собирают сырье, которое потом превратится в книгу.

Было у меня также несколько безрезультатных встреч с лекционным агентом, который регулярно мне напоминает, что я не Марк Твен. Я ему отвечаю, что это меня несказанно радует, но такие тонкости ему недоступны. Он считает, что я добьюсь успеха на лекторской кафедре только в том случае, если буду рассказывать о нарядах и прическах императрицы и ее фрейлин. Когда я в конце концов отклонил это предложение и гордо заявил: «В таком случае вам следовало бы иметь дело не со мной, политическим писателем и историком, а с моей дочерью княгиней д’Агрижентской», лекционный агент пришел в неистовый восторг. «А она согласится? За тридцать выступлений я заплачу ей двенадцать тысяч долларов!»

Эмма тоже в восторге.

— В крайнем случае я, выходит, смогу прокормить нас обоих. Может, стоило согласиться? Бедный папочка, ты слишком много работаешь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, вошла Эмма, чтобы пожелать доброй ночи. Как всегда, она поцеловала меня в щеку. Я поцеловал ей руку.

— В октябре, — прошептала она. — Не в июне. Джон согласен.

— Хорошо, — прошептал я тоже; мы оба ведем себя как заговорщики. Теперь, когда она остановилась в нерешительности на границе Эпгарии, я хочу, чтобы она оставалась со мной как можно дольше. До конца, едва не написал я, и в конце концов все-таки написал.

Глава пятая

1

На рассвете гостиничная карета отвезла нас через весь город до Норт-ривер, к парому на Кортленд-стрит, который переправил нас в Джерси-сити, и доставила на Пенсильванский вокзал.