Машины подкатывают к зданию Педагогического музея. И тут их встречает толпа – восторженная, радостная. Из авто выходят Грушевский, Винниченко. Вот взбегает по ступеням маленький, как мальчишка, одетый во френч Петлюра…

Крутит ручку съемочного аппарата оператор кинохроники, ловя стеклом объектива деятелей новой эпохи, хватает тяжелую деревянную треногу и мчится за приехавшими.

В зале музея тоже полно народа, на сцене стол президиума, трибуна для выступающих.

На ней стоит Владимир Винниченко – взволнованный ответственным историческим моментом, но как всегда элегантный, сдержанный и аккуратный.

Слева от него в секретариате сидят Грушевский, Петлюра, Мартос, Садовский и другие.

«І ми, Українська Центральна рада, вволили волю свого народу, взяли на себе великий тягар будови нового життя і приступили до тієї великої роботи. Ми гадали, що Центральне Російське правительство простягне нам руку в сій роботі, що в згоді з ним ми, Українська Центральна рада, зможемо дати лад нашій землі».

В зале его слушают очень внимательно, кое-кто с трепетом, проникаясь важностью момента, кое-кто не скрывая сарказма, но слушают. Надо сказать, что лица присутствующих, хоть и очень разные, но больше интеллигентные.

«Але Тимчасове Російське правительство одкинуло всі наші домагання, одіпхнуло простягнену руку українського народу.

Ми вислали до Петрограду своїх делегатів, щоб вони представили російському Тимчасовому правительству наші домагання.

А найголовніші домагання ті були такі:

Щоб російське правительство прилюдно окремим актом заявило, що воно не стоїть проти національної волі України, проти права нашого народу на автономію…»

Зал встает и начинает аплодировать.

– Мои соболезнования, Михаил Иванович.

Керенский жмет Терещенко руку, морщит лоб.

– Очень огорчительная весть. Ваш дядюшка был настоящим меценатом и помнить его будут еще сто лет спустя. Он же был далеко не старым человеком?

– Да. Но он болел в последнее время.

Терещенко явно сильно огорчен печальной новостью.

– Мне страшно думать, что будет с тетушкой, – говорит он. – Они были настоящей парой. Во всем…

– Крепитесь, – Керенский легким движением касается плеча Михаила. – Светлая память мертвым, а остальным – жить. Вы за неделю обернетесь?

– Думаю, быстрее.

Керенский садится за свой стол и делает приглашающий жест Терещенко: мол, садитесь.

Тот садится.

– Раз уж вы едете в Киев, хоть и по печальному поводу, Михаил Иванович, так, может, после похорон займетесь делами государственными? Я не настаиваю, конечно, но…

– О чем идет речь? – спрашивает Терещенко.

– Вы в курсе наших сложностей с вашей родиной?

– Я знаю, что в Киев хочет отделения.

– И как относитесь?

Терещенко пожимает плечами.

– Мы не можем их удержать, по крайней мере, сейчас.

– Естественно, не можем, – отвечает Керенский. – Нам бы с нашими делами разобраться.

– Тогда не стоит портить отношения. Надо договариваться. Без Украины нет ни империи, ни новой России. Нам не нужен сосед – враг, нам нужен союзник.

– И буфер, – Керенский смотрит прямо в глаза Михаилу, ждет реакции.

– Да, – соглашается Терещенко, не отводя взгляд. – И буфер. Нам нужен фронт.

– Возьметесь?

– Могу попытаться. Хочу спросить у вас, Александр Федорович, почему вы так осторожны? Почему даете поручение так, а не официально?

– Потому, что если вы добьетесь успеха, нас ждет правительственный кризис, Михаил Иванович.