Терещенко берет в руки принесенный официантом бокал с коньяком и салютует Никифорову:

– Ну, что ж, давайте выпьем, враг мой, за торжество исторической справедливости.

– Давайте, – соглашается Никифоров с иронией в голосе.

– Выпьем за то, – продолжает Терещенко, – чтобы история, начавшаяся в 17-м, когда-нибудь получила свое окончание.

– Прекрасный тост, – улыбается Никифоров. – Выпьем за это.

Они делают по глотку, продолжая глядеть друг на друга.

– А я? – спрашивает Никифоров. – Получу конец своей истории?

– Конечно, получите, Сергей Александрович. Не зря же мы с вами прожили вместе такой длинный день!

Бывшая спальня фрейлин, отданная чете Терещенко.

На кровати под богатым балдахином спят Мишель и Маргарит. Вернее, спит Мишель, а Маргарит лежит с открытыми глазами у него на плече. Даже во сне видно, насколько Терещенко устал и вымотался за последние несколько суток. На лице – щетина, темные круги под глазами, дыхание хрипловато-неровное.

Маргарит тихонько встает и, набросив халат, походит к окну. Перед ней Дворцовая площадь, горящие на ней костры, баррикада из дров, темная туша броневика возле колонны. С неба льет бесконечный дождь, теперь он мелкий, как пыль, и стекает по стеклам словно выступившая испарина.

– Ненавижу… – говорит Маргарит Ноэ по-французски, глядя на город. – Ненавижу…

Она несколько раз тихонько всхлипывает, но глаза ее сухи – слез нет.

Ее силуэт за стеклом видит юнкер Смоляков. Он сидит внизу у костра, не сводя глаз с заветного окна.

Александр Федорович дремлет на диване. Ноги прикрыты пледом. Рядом с ним – томик Чехова. Рот приоткрыт, он негромко всхрапывает. Но сон неглубок – Керенский вскидывается, обводит пустым взглядом кабинет, лампу под зеленым абажуром на столе и снова проваливается в тревожное беспамятство.

По нему идет зевающий Рутенберг в сопровождении командира охраны.

Возле дверей в кабинет Рутенберг останавливается и говорит:

– Прикажете прапорщику разбудить через час.

Смотрит на часы.

– Через час с четвертью. Простите, поручик, падаю.

Он спит прямо за столом, уронив голову на бумаги. За ним застеленный диван, но Коновалов до постели не добрался.

Возле костра, поглядывая на окна Зимнего, греются юнкера, среди них и влюбленный Смоляков. Ежатся на холодном осеннем ветру, топчутся с ноги на ногу, приплясывают. Но дует и дует сырой петроградский ветер и от него не спрятаться.

Из машинного зала выглядывает грязный корабельный электрик и говорит товарищу:

– Отсемафорь: все починили, готовы опускать.

Матрос берет в руки сигнальный фонарь и начинает передавать на «Аврору» сообщение.

Во дворце полно народа. Все куда-то целенаправленно двигаются, но выглядит это движение, как полный хаос.

Троцкий, Подвойский, Антонов-Овсеенко о чем-то говорят, стоя у огромного окна в коридоре. Когда Антонов и Подвойский уходят, Троцкий снимает очки и трет глаза и виски.

Идет по коридору, здоровается с Дзержинским, жмет руку Луначарскому. Люди, люди, люди. Накурено. Грязно. Под ногами мокрые опилки.

Вот он проходит в туалет, тут тоже грязно, становится у умывальника и плещет в лицо ледяной водой. Он трясет головой, как мокрый пес – во все стороны летят брызги.