Михаил внимательно прислушивается, перекатывается к другому краю поленницы и, вскочив, стреляет в грудь не ожидавшему его появления противнику. Тот падает.

Терещенко снова прячется за дрова, а потом быстро, почти на четвереньках, бежит в сторону деревьев, окружающих поляну.

И вовремя – второй наемник выскакивает из-за автомобиля и выпускает пулю в то место, где только что прятался Михаил. Убийца замечает бегущего прочь Терещенко и стреляет вслед: раз, второй, третий… Пуля пробивает полу пиджака Михаила. Он спотыкается и падает, переворачивается на спину, вскидывает браунинг, ловит идущего на него убийцу на мушку. Выстрел! Убийца пригибается, свинец пролетает над его головой. Он все ближе и ближе. Терещенко жмет на спуск, выстрел – снова промах и затвор браунинга замирает в заднем положении.

Убийца вскидывает наган, Михаил пытается встать, но ноги скользят по траве.

Выстрел. Наемник опускает оружие, падает на колени, а потом рушится лицом в землю.

За его спиной Ларс Бертон с дымящимся револьвером в руке.

– Что…ты…так…долго… – выдавливает Терещенко, задыхаясь.

– Прости, – говорит Бертон, опуская револьвер. – Ошибся поворотом. Сложно ехать без фар даже в собственный рыбачий домик.

На крыльце сидят Бертон и Терещенко.

– Ну и что? – спрашивает Терещенко. – Будем вызывать полицию?

– Плохая идея, – отвечает капитан. – Зачем нам неприятности? Особенно тебе, русскому эмигранту? Места здесь малолюдные. Никто ничего не слышал. Море рядом.

– А машина?

– Море рядом, – повторяет Ларсен.

Автомобиль летит вниз и падает в море, поднимая тучу брызг.

– Прохладно, – говорит Терещенко, поеживаясь.

– У меня в буфете есть бутылка коньяку, – говорит капитан. – Помнишь, мы собирались напиться?

Вечер.

Возле подъезда останавливается автомобиль. Из него выходит Дарси, прощается с водителем и входит в дом. Когда он начинает подниматься по лестнице, из укрытия выходят два человека и разряжают револьверы ему в спину.

Убийцы убегают. Тело Дарси остается лежать на ступенях.

Ва-банк

Он взбегает по главной лестнице, сворачивает в коридор и звонит в двери. Цветы он держит перед собой так, чтобы закрыть лицо.

Дверь открывается. На пороге – мать Михаила – в темном строгом платье под горло, сухолицая, с плотно сжатым ртом.

– Вы к кому? – спрашивает она по-французски.

Михаил опускает букет вниз.

– К вам, мадам! – говорит он со смехом и обнимает мать.

– Миша, Мишенька, – в голосе Елизаветы Михайловны искренняя радость, но выраженная очень сдержанно. Она тоже обнимает сына и даже касается его щеки губами. – Как же я рада тебя видеть! Но что это за дурацкие усы, Мишель! Они тебе совершенно не идут! Откуда ты узнал, что мы здесь! Мы же только сегодня прибыли!

– Гулькевич сообщил! А где Малик, мама?

– Пошел знакомиться с городом. Он плохо перенес морское путешествие, до сих пор приходит в себя. Я отпустила его подышать и развеяться. Я надеюсь, Стокгольм безопасен?

– Совершенно! А как ты перенесла такой длинный путь?

Они проходят в гостиную – номер мадам Терещенко люксовый, большой, с несколькими спальнями.

– Куда хуже, чем мне хотелось бы, – отвечает Елизавета Михайловна. – Но я рада, что наконец-то в безопасности… Я больше беспокоилась по поводу Коленьки, ты же знаешь, его здоровье не стало лучше от перенесенных потрясений.