- Мы точно две захлебнувшиеся крысы, - хихикнула Энн-Элизабет.

Дик проворчал:

- Два круглых идиота.

Когда вернулись Эд и мистер Берроу, они уже согрелись, но нее еще были мокры. Дику сразу стало легче, когда он ввязался в спор с Берроу, который утверждал, что если бы правящие классы современности могли так глубоко постичь искусство жить, как его постигали средневековые итальянцы, то он не был бы социалистом.

- А я и не думала, что вы социалист, - перебила его Энн-Элизабет. - Я лично, во всяком случае, не социалистка, вспомните, как вели себя немецкие социалисты во время войны, а теперь они хнычут и говорят, что они с самого начала хотели мира.

- Можно... соч... сочетать социалистические убеждения с верой в нашего президента и... э-э... в демократию, - залопотал Берроу, подбираясь к ней поближе. - Мы еще с вами об этом поговорим подробно, Энн-Элизабет.

Дик заметил, что он пучит глаза, глядя на нее. Как видно, он на нее напирает, сказал он себе. Когда они уселись в автомобиль, он даже не посмотрел, сел ли Берроу подле нее или нет. До Рима все время шел дождь.

В течение следующих трех дней в Риме только и было разговоров, что о визите президента Вильсона. Дик получал пригласительные билеты на всевозможные официальные приемы, выслушал множество речей на итальянском, французском и английском языках, видел множество цилиндров и орденов, множество раз козырял, и у него ныла спина от вечного стояния навытяжку. На римском Форуме он стоял совсем близко к группе, окружавшей президента, и слышал, как коренастый черноусый мужчина говорил, указывая на развалины храма Ромула, жестко выговаривая английские слова:

- Все, что вы здесь видите, имеет близкое касательство к событиям великой войны.

Наступила тишина, сановники, стоявшие поодаль, навострили уши, чтобы услышать ответ мистера Вильсона.

- Это верно, - ответил мистер Вильсон размеренным голосом, - и мы должны рассматривать эти развалины не как мертвые камни, но как бессмертные символы. - Одобрительный шепот пробежал по окружающей его толпе. Итальянец заговорил несколько громче. Все цилиндры наклонились под одним углом. Садовники ожидали ответа итальянца.

- Америка, - сказал он с легким поклоном, - владеет еще более великим сокровищем, но оно скрыто в ваших сердцах.

Цилиндр мистера Вильсона возвышался очень прямо и неподвижно на фоне изъеденных временем колонн и бесконечных рядов тесаного камня.

- Да, - ответил мистер Вильсон, - более всего американцы гордятся тем, что им удалось на деле проявить ту необъятную любовь к человечеству, которая заложена в их сердцах.

Пока президент говорил, Дик сумел разглядеть его лицо из-за петушиных перьев каких-то итальянских генералов. Это было серое, каменное, холодное лицо, все в глубоких бороздах, как эти рифленые колонны, очень длинное под цилиндром. Легкая улыбка в углах рта казалась пририсованной впоследствии. Вся группа прошла дальше, и слова перестали быть слышны.

Вечером в пять часов, встретившись с Энн-Элизабет в квартире Эда, он должен был рассказать ей все подробно про официальные приемы. Он сказал, что он ничего не видел, кроме золотого изображения волчицы, кормящей грудью Ромула и Рема, в Капитолии, где президенту подносили римское гражданство, а потом - его лицо на Форуме.

- Страшное лицо! Клянусь богом, это лицо пресмыкающегося, не теплокровного существа, а, может быть, лицо одного из государственных мужей древнего Рима с гробницы на Via Appia... Знаешь, кто мы такие, Энн-Элизабет? Мы - римляне двадцатого века. - Он засмеялся. - А я всегда хотел быть греком.

Энн-Элизабет, страстная поклонница Вильсона, сначала рассердилась на него. Он нервничал и был возбужден и все говорил и говорил без конца.