Днем Фредди повел ее пить чай к одной пожилой даме, жившей на 8-й Восточной улице, убежденной пацифистке. Ее гостиная была полна спорщиков и молодых людей и женщин, сдвигавших головы и шептавшихся с важным видом. Там она разговорилась с тощим светлоглазым молодым человеком по имени Дон Стивенс. Потом они вдруг заметили, что все ушли и они остались одни с хозяйкой, полной, одышливой, экзальтированной женщиной, которая действовала Эвелин на нервы. Она попрощалась и ушла. Только она вышла из подъезда, как Стивенс нагнал ее и пошел рядом расхлябанной походкой, волоча за собой пальто.

- Где вы собираетесь ужинать, Эвелин Хэтчинс?

Эвелин сказала, что еще не решила, и не успела опомниться, как уже сидела с ним в итальянском ресторане на 3-й улице. Он очень быстро съел уйму спагетти и выпил очень много красного вина и познакомил ее с официантом, которого звали Джованни.

- Он максималист, как и я, - сказал он. - Эта юная дама, по-видимому, анархистка с философским уклоном, но мы ее переубедим.

Дон Стивенс был родом из Южной Дакоты и еще на школьной скамье работал в провинциальной прессе. Кроме того, он был у себя на родине сельскохозяйственным рабочим и участвовал во многих выступлениях ИРМ. Он с нескрываемой гордостью показал Эвелин свою красную карточку. Он приехал в Нью-Йорк для того, чтобы работать в "Призыве", но как раз только что ушел оттуда, потому что эта чертова газетка была слишком прекраснодушна, по его словам. Он сотрудничал также в журнале "Метрополитен" и в "Мэссиз" и выступал на антивоенных митингах. Он сказал, что вступление Соединенных Штатов в войну - дело решенное; немцы берут верх, рабочий класс всей Европы накануне восстания, российская революция - это начало мировой социальной революции, и банкиры это знают, и это знает Вильсон; весь вопрос в том, допустят ли войну промышленные рабочие Востока и фермеры и батраки Среднего Запада и Запада. Вся пресса либо подкуплена, либо на нее надет намордник. Морганы должны воевать, или они обанкротятся.

- Это самый грандиозный заговор на всем протяжении мировой истории.

Джованни и Эвелин слушали затаив дыхание. Джованни время от времени нервно оглядывался, не сидит ли за соседним столиком переодетый шпик.

- Черт побери, дай-ка нам еще бутылку вина, Джованни! - крикнул Дон в середине подробного анализа заграничных инвестиций Куна, Лэба и Компании. Потом он внезапно обратился к Эвелин, наполняя ее стакан:

- Где вы были все эти годы? Я так нуждался в милой девушке вроде вас. Давайте повеселимся сегодня ночью, может, это наше последнее пиршество, через месяц мы, по всей вероятности, будем сидеть в тюрьме или стоять у стенки, верно, Джованни?

Джованни совсем забыл о других столиках, и хозяин выругал его. Эвелин все время смеялась. Когда Дон спросил, чего она смеется, она сказала, что не знает, только он ужасно забавный.

- Но ведь это же действительно Армагеддон[41. Армагеддон (библ.) - предсказанная в "Откровении Иоанна Богослова" решающая битва между силами Добра и Зла (гл. XVI, ст.16). ], черт побери. - Потом он покачал головой: - Какой смысл? Еще не родилась та женщина, которая разбирается в политике.

- А вот я разбираюсь... По-моему, все это ужасно. Я не знаю, что делать.

- Я не знаю, что делать, - подхватил Дон гневно, - я не знаю, выступать ли мне против войны, и гнить в тюрьме или поехать на фронт военным корреспондентом и любоваться этой гнусной бойней. Если бы можно было опереться на кого-нибудь, тогда другое дело... Ну к черту, пойдем отсюда.