Суточный отдых они проводили в маленьком садике в Ресикуре, где находилась их база. Никто, кроме них, по-видимому, не знал о существовании этого сада. Сад примыкал когда-то к розовой вилле, но вилла была превращена в прах и пыль, словно на нее наступил огромный сапог. Сад остался нетронутым, он был только слегка запущен и зарос сорной травой, в нем цвели розы и летали бабочки, и пчелы жужжали солнечным полднем над цветами. Сперва они принимали пчел за отдаленные arrivees и, заслышав их, ложились на живот. В середине сада был фонтан с цементным бассейном: в этот бассейн они залезали, когда немцам приходило в голову обстреливать шоссе и близлежащий мост. Бомбардировка происходила регулярно три раза в день, а в промежутках залетали случайные снаряды. Кто-нибудь один становился в очередь у походной лавки и покупал дыню с юга Франции и бутылку шампанского за четыре франка пятьдесят. Они стаскивали рубашки и, если светило солнце, поджаривали спины и плечи и сидели в сухом бассейне, поедая дыню и распивая тепловатое, отдающее сидром шампанское и беседуя о том, как они вернутся в Штаты и начнут издавать подпольную газету вроде "La Libre Belgique" и покажут людям истинное лицо войны.

Больше всего полюбился Дику в саду нужник, напоминавший нужники на фермах Новой Англии, с чистеньким деревянным стульчаком и отверстием в виде полумесяца в двери; в солнечные дни в него, жужжа, влетали и вылетали осы, устроившие себе под потолком гнездо. Там он часто сиживал, когда у него болел живот, прислушиваясь к тихим голосам товарищей, беседовавших в высохшем бассейне. Их голоса наполняли его счастьем и родным чувством, когда он стоя подтирался старыми пожелтевшими листками "Petit Journal" ["Маленький журнал" (франц.)] за 1914 год, все еще висевшими на гвозде. Однажды он вышел к товарищам и, застегивая ремень, сказал:

- Знаете, я подумал, как было бы чудно, если бы мы могли перестроить клеточки нашего тела таким образом, чтобы превратиться в какое-то другое существо... Очень уж противно быть человеком. Я бы хотел быть кошкой, славной, уютной домашней кошкой, греющейся у камина.

- Хорошенькое дело, - сказал Стив, потянулся за своей рубашкой и надел ее. Туча заслонила солнце, и вдруг стало холодно. Вдали мерно громыхали пушки. Дик внезапно почувствовал себя одиноким и озябшим. - Хорошенькое дело, когда человек начинает стыдиться своей принадлежности к роду человеческому. Но, клянусь вам, я стыжусь, клянусь вам, я стыжусь, что я человек... Какая-то большая волна надежды должна подхватить меня - может быть, революция, - чтобы я вновь обрел самоуважение... Господи, мы ведь всего-навсего вшивые, жестокие, порочные, тупые, бесхвостые обезьяны.

- Ну ладно, если ты хочешь вновь обрести самоуважение, Стив, а также уважение всех нас, прочих обезьян, то не сбегаешь ли ты в зону, пока не стреляют, и не купишь ли ты нам бутылку шампанской водички? - сказал Рипли.

После штурма высоты 304 дивизия была отведена en repos [на отдых (франц.)] на две недели за Бар-де-Дюк, а потом на спокойный участок в Аргоннах, носивший название Парижской Печи, где французы играли с бошами в шахматы на передовой линии и где противники постоянно предупреждали друг друга, когда подводили мину под неприятельский окоп. В свободное время они ходили в брошенный жителями и оставшийся нетронутым город Сент-Менехуд и ели там свежий паштет, суп из тыквы и жареных цыплят. Когда отряд был распущен и всех отправили обратно в Париж, Дику ужасно жалко было покидать тихие осенние аргоннские леса.