На итальянской границе их приветствовали толпы школьников с пальмовыми листьями и корзинами, полными апельсинов, и кинооператор. Шелдрейк все гладил бороду, и раскланивался, и отдавал честь на крики "Evviva gli americani!" [Да здравствуют американцы! (итал.)], покуда ему не угодили апельсином в переносицу так, что у него чуть не пошла кровь из носу. Другому шоферу чуть не выбили глаз пальмовой веткой, брошенной каким-то восторженным жителем Вентимильи. Прием был пышный. Вечером в Сан-Ремо итальянцы бегали за ребятами по улицам, жали им руки и поздравляли с иль президенте Вильсоном; кто-то украл все запасные шины с грузовика и чемодан представителя отдела пропаганды Красного Креста, оставленный им в штабной машине. В кабаках их невероятно чествовали и надували при размене денег. Evviva gli aleati! [Да здравствуют союзники! (итал.)]

Весь отряд на чем свет стоит ругал Италию, и резиновые спагетти, и уксусное вино, кроме Дика и Стива, которые вдруг стали любителями итальяшек и купили себе грамматику на предмет изучения языка. Дик уже навострился довольно ловко имитировать итальянскую речь - в особенности перед служащими Красного Креста, - прибавляя ко всем известным ему французским словам букву "о". На все прочее ему было наплевать. Было солнечно, вермут оказался чудным пойлом, города, и игрушечные церкви на пригорках, и виноградники, и кипарисы, и синее море казались декорациями к какой-то старомодной опере. Здания имели театральный и курьезно-величественный вид; на каждой голой стене сволочи итальяшки намалевали окна, и колоннады, и балконы с жирными тициановскими красотками, свисающими через перила, и облака, и полчища толстозадых херувимов с ямочками.

Вечером колонна расположилась на главной площади какого-то забытого богом пригорода Генуи. Дик, Стив и Шелдрейк пошли в кабак выпить; там они очутились в обществе корреспондента "Сатердей ивнинг пост", который вскоре набрался и заговорил о том, как он завидует их прекрасной внешности и полнокровной юности и идеализму. Стив придирался к каждому его слову и гневно утверждал, что молодость - это самая поганая пора жизни, и что он, черт бы его побрал, должен быть рад и счастлив, что ему сорок лет и он пишет о войне, а сам не воюет. Эллис добродушно заметил, что они-то ведь тоже не воюют. К величайшему неудовольствию Шелдрейка, Стив отрезал:

- Конечно, мы не станем воевать, мы, черт побери, embusques [окопавшиеся (франц.)].

Дик и Стив удрали из кабака и помчались, как лани, чтобы Шелдрейк не успел догнать их. За углом они увидели трамвай с надписью "Генуя", и Стив вскочил в него, ни слова не говоря. Дику ничего не оставалось, как последовать за ним.

Трамвай обогнул квартал и выехал на набережную.

- Клянусь Иудой, Дик, - сказал Стив, - этот проклятый город горит.

За черными остовами лодок, вытащенных на берег, стоял столб розового пламени, похожий на гигантскую керосиновую лампу; широкое зарево лежало на воде.

- Слушай, Стив, уж не заняли ли Геную австрийцы?

Трамвай грохоча летел дальше; кондуктор, взимавший с них плату за проезд, казался совершенно спокойным.

- Inglesi? [Англичане? (итал.)] - спросил он.

- Americani [американцы (итал.)], - сказал Стив.

Тот улыбнулся и похлопал их по плечу и сказал что-то про президента Вильсона, чего они не поняли.

Они сошли с трамвая на большой площади, окруженной огромными аркадами, в которых завывал резкий, сладковато-горький ветер. Франтоватые господа в пальто разгуливали по чистеньким мозаичным тротуарам. Город был весь мраморный. Все фасады, обращенные к морю, розовели от зарева.

- Тенора, баритоны и сопрано уже на сцене, сейчас начнется спектакль, сказал Дик.

Стив пробурчал:

- А хор, по-видимому, будет представлен австрийцами.