Советник Шоу, задыхаясь, крикнул:

— Дон!

Фостер шагнул ему навстречу, раскинув руки ладонями вверх:

— Билл, как я рад тебя видеть.

— Ты застрелил мою собаку! Ты застрелил мою собаку, черт побери.

Шоу тряс головой, плача, пытаясь оттолкнуть Фостера.

Фостер заключил его в медвежьи объятия, пытаясь успокоить.

— Ты застрелил мою собаку! — завопил Шоу, вырываясь. Фостер притянул его к себе и обнял, спрятав его голову на груди своего бархатного смокинга.

Сзади нас на крыльце стояла, дрожа от холода, миссис Фостер в компании нескольких гостей.

— Дорогой, что происходит? — спросила она, стуча зубами и льдинками в стакане.

— Ничего. Идите в дом, веселитесь.

Все остались стоять на ступеньках, застыв.

— Давайте-давайте. Рождество у нас, в конце концов, или нет! — закричал Фостер — вылитый Санта, мать его, Клаус.

— Кто пойдет со мной танцевать? — засмеялась Пэт Фостер, тряся тощими сиськами и загоняя всех обратно в дом.

Из-за двери послышался грохот хита «Танцевальная машина». Игры и веселье возобновились.

Шоу стоял на месте, рыдая в черный бархатный фостеровский пиджак.

Фостер прошептал:

— Ну, Билл, сейчас не время.

— А с этим что? — спросил мужик в бордовой рубашке.

— Уберите его отсюда и все.

Другой мужик, в красной рубашке, взял меня за локоть и повел по дорожке.

Фостер шептал на ухо Шоу, не поднимая глаз:

— Это особенное дело, специально для Джона.

Мы прошли мимо них.

— Ты сюда на машине приехал?

— Да.

— Давай сюда ключи, — сказал бордовый.

Я сделал как мне велели.

— Эта — твоя? — спросил красный, показывая на «виву», припаркованную на тротуаре.

— Да.

Мужики обменялись ухмылками. Бордовый открыл пассажирскую дверь и откинул сиденье.

— Давай назад.

Я сел назад с красным. Бордовый сел за руль и включил зажигание.

— Куда?

— К новым домам.

Я сидел сзади, спрашивая себя, почему я даже не попытался убежать, думая, что, возможно, тогда все закончилось бы не так плохо и что хуже того, как меня избили в доме престарелых, ничего не бывает. И тут красный ударил меня так сильно, что моя голова разбила боковое окно из плексигласа.

— Заткни …бало, — заржал он, хватая меня за волосы и толкая мою голову вниз, между коленей.

— Если бы он был пидором, то заставил бы тебя отсосать, — крикнул бордовый.

— Вруби-ка музыку, мать ее, — сказал красный, все еще держа мою голову внизу.

Машина наполнилась звуками «Бунтаря».

— Сделай погромче, — крикнул красный, поднимая меня за волосы, шепча: — Ах ты, пидор гнойный.

— Кровь есть? — спросил бордовый, пытаясь перекричать музыку.

— Маловато.

Он снова толкнул меня к окну, вцепился левой рукой в горло, отсел чуть-чуть подальше и коротко, но сильно ударил в переносицу, разбрызгивая горячую кровь по салону.

— Вот так-то лучше, — сказал он и аккуратно прислонил мою голову к треснувшему окну.

Я смотрел на центр Уэйкфилда субботним предрождественским вечером 1974 года, теплая кровь струилась из моего носа на губы и вниз на подбородок. Я думал: как тихо для субботнего вечера.

— Отключился? — спросил бордовый.

— Ага, — ответил красный.