Я встал и вышел из офиса, опасаясь, что кто-то войдет.

В передней — отцовская пластинка Бетховена, на полную катушку.

Мать в глубине дома, телевизор перекрывает музыку. Бальный шаг и прыжки.

Долбаные лошади.

У соседей — собачий лай во всю глотку.

Долбаные собаки.

Я вылил остатки виски в стакан и вспомнил то время, когда я действительно хотел стать полицейским, но боялся, как сыкун.

Долбаные легавые.

Я осушил полстакана и вспомнил все романы, которые я хотел бы написать, но боялся, как сыкун.

Долбаный зануда.

Я стряхнул кошачью шерсть со штанов, которые сшил мой отец, штанов, которые еще нас всех переживут. Я снял со штанины последний волосок.

Долбаные кошки.

Я проглотил последние капли виски, расшнуровал ботинки и встал. Я снял штаны, затем рубашку, скомкал их и швырнул через всю комнату в долбаного Людвига. Оставшись в белых трусах и майке, я снова сел и закрыл глаза, боясь, как сыкун, встречи с Джеком, мать его, Уайтхедом.

Боясь бороться за свою историю.

Боясь даже попробовать.

Долбаный сыкун.

Я не слышал, как мать вошла в комнату.

— Тебя к телефону, родной, — сказала она, закрывая занавески.

— Эдвард Данфорд слушает, — сказал я в трубку, стоя у телефона в коридоре, застегивая штаны и глядя на отцовские часы.

23:35

Мужской голос:

— Субботний вечер — все на танцы?

— Кто это?

Тишина.

— Кто это?

Сдавленный смешок:

— Зачем тебе знать?

— Что вам нужно?

— Цыгане интересуют?

— Что?

— Белые микроавтобусы и все такое?

— Где?

— Выезд с М1 на Ханслет-Бистон.

— Когда?

— Уже опаздываешь.

На том конце бросили трубку.

Глава третья

Первый час ночи, воскресенье, 15 декабря 1974 года.

Поворот с М1 на Ханслет-Бистон.

Оно вырвалось из темноты прямо на меня, и мне показалось, что всю жизнь до этого мига я спал.

Сполохи — высокие желтые, странные рыжие, сияющие синие, яркие красные — освещали ночь слева от шоссе.

Ханслет Карр горел.

Я быстро съехал на обочину и включил аварийный свет, думая, что пожар, должно быть, видно из самого Лидса, черт бы его побрал.

Я схватил блокнот, выскочил из машины и стал карабкаться по придорожной насыпи, пробираясь через грязь и кустарник в сторону огня, шума, рева двигателей и громоподобного монотонного грохота, пульсацией отмерявшего секунды.

На вершине насыпи я подтянулся на локтях и лег на живот, глядя вниз, в преисподнюю. Там внизу, на дне Ханслет Карр, всего в пятистах ярдах от меня лежала моя Англия. Ранним утром, в воскресенье, 15 декабря 1974 года от Рождества Христова она казалась на тысячу лет моложе, но ничуть не лучше.

Цыганский табор горел. Около двадцати фургонов и прицепов, каждый охвачен пламенем, и ни один уже не спасти. Ханслетский табор, который я видел краем глаза каждый раз по дороге на работу, превратился теперь в огромную чашу, полную огня и ненависти.

Ненависти. Горящий табор был окружен сплошной бурлящей, кипящей металлической рекой. Десять голубых фургонов мчались по кругу со скоростью семьдесят миль в час, как на чертовых ночных гонках в Бель Вю, удерживая в плену ревущих колес пять десятков мужчин, женщин и детей — одну большую семью, — цеплявшихся друг за друга, пытавшихся выжить. Пламя обжигало и освещало их лица, перекошенные первобытным животным ужасом. Детский плач и женский вой прорывались сквозь бесконечные слои грохота и жара.

Ковбои и краснокожие, 1974.