Грэм замер, его мокрая от пота пижама прилипла к телу.

У кровати лежали стопки журналов и папок. Я поставил свечу на тумбочку и взял в руки охапку журналов. Это были журналы о транспорте: о поездах и автобусах. Я оставил их на покрывале и подошел к письменному столу, на котором стоял большой катушечный магнитофон. Одна из полок книжного шкафа была пустой — полиция забрала все бобины.

Черт.

Пленки Крысолова пропали, и не к добру.

— Сегодня ночью она меня застукала, — шептал Грэм, накрывшись покрывалом. Бесшумно крутились бобины. — Завтра Хэллоуин, завтра придут они.

Явытащил из шкафа пухлое старое расписание поездов, поражаясь абсолютной бесполезности этой вещи. На титульный лист Грэм Голдторп приклеил рисунок, изображающий сову в очках, и написал: ЭТА КНИГА ПРИНАДЛЕЖИТ ГРЭМУ И МЭРИ ГОЛДТОРПАМ. ЕСЛИ ВЫ ЕЕ УКРАДЕТЕ, ВАС ВЫСЛЕДЯТ И УБЬЮТ.

Черт.

Я взял с полки другую книгу и обнаружил в ней то же самое послание, и в третьей то же, и в следующей, и в следующей.

Чертов придурок.

Я стал убирать книги обратно на полку, но остановился, заметив экземпляр «Путеводителя по северным каналам» в твердом переплете; книга не закрывалась до конца.

Я открыл «Путеводитель по северным каналам» и снова угодил в ад.

Между фотографиями северных каналов лежали десять — двенадцать фотографий маленьких девочек.

Школьные фотографии.

Глаза и улыбки сияли мне в лицо.

Во рту пересохло, сердце колотилось, я захлопнул книгу.

Через секунду я снова открыл ее, поднес ближе к свече, перебрал снимки.

Жанетт не было.

Сьюзан не было.

Клер не было.

Десяток школьных портретов, шесть на четыре, девочки десяти — двенадцати лет.

Ни имен.

Ни адресов.

Ни дат.

Десять пар голубых глаз и десять белозубых улыбок на одном и том же небесно-голубом фоне.

Мысли неслись в голове, кровь по жилам, я взял с полки еще одну книгу, и еще, и еще.

По нулям.

Я стоял в центре спальни Грэма Голдторпа, сжимая в руках «Путеводитель». Его комната была в моем распоряжении.

— Я не понимаю, что за важность такая, почему вы не можете вернуться в другой день. О боже! Какой беспорядок. — Энид Шеард светила фонариком то в один угол, то в другой, качая головой. — Мистер Голдторп пришел бы в бешенство, если бы увидел свою комнату в таком состоянии.

— Вы случайно не знаете, что отсюда взяли полицейские?

Она направила луч мне в глаза.

— Я интересуюсь исключительно своими делами, мистер Данфорд. И вы это знаете.

— Я знаю.

— Они поклялись, слышите, поклялись мне, что оставят тут все, как было. Вы только посмотрите на этот бардак. Другие комнаты в таком же виде?

— Нет. Только эта, — ответил я.

— Ну, полагаю, именно она интересовала их больше всего, — сказала Энид Шеард, прочесывая комнату из угла в угол своим фонарем, как тюремным прожектором.

— А вы можете сказать, чего здесь не хватает?

— Мистер Данфорд! До сегодняшнего вечера нога моя не ступала в спальню мистера Голдторпа. Ой, журналисты. Голова у вашего брата — что канализация.

— Простите. Я вовсе не это имел в виду.

— Они забрали все его рисунки и пленки, это я знаю. — Луч белого света остановился на магнитофоне. — Сама видела, как они это добро выносили.

— Мистер Голдторп никогда не говорил, что было записано на пленках?

— Пару лет назад Мэри сказала мне, что он ведет дневник. Я еще, помню, спросила тогда: «Значит, мистер Голдторп любит писать?» А Мэри ответила, что он не пишет свой дневник от руки, а наговаривает на магнитофон.